Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

— Благодарю вас, ваше сиятельство, но я не люблю танцен и не люблю играть в карты, — ответила мисс Этти, вскинув головку, сделала книксен и гордо удалилась от стола графини.

Мистер Уорингтон был глубоко оскорблен. Насмешки младших по адресу старших возмущали его, неуважение к нему в его роли хозяина причиняло ему боль. Сам он был безыскусственно учтив со всеми, не и от всех ожидал равной учтивости. Этти прекрасно понимала, что обижает его, и, косясь на своего кавалера уголком глаза, отлично замечала, как его лицо краснеет от досады; но тем не менее она попыталась изобразить невинную улыбку и, подойдя к буфету, на котором были расставлены закуски, сказала простодушно:

— Что за ужасная вульгарная старуха. Не правда ли?

— Какая старуха? — спросил молодой человек.

— Эта немка... леди Ярмут, перед которой склоняются и лебезят все мужчины.

— Ее сиятельство была очень добра со мной, — угрюмо ответил Гарри. Можно положить вам этого торта?

— И вы ей тоже отвешивали поклоны! У вас такой вид, словно этот негус очень невкусен, — невинно продолжала мисс Этти.

— Он не слишком удачен, — сказал Гарри, сделав судорожный глоток.

— И торт тоже! В него положено несвежее яйцо! — воскликнула мисс Ламберт.

— Мне очень жаль, Эстер, что и угощение и общество вам не нравятся! сказал бедняга Гарри.

— Да, конечно, но вы, наверное, тут ничего не могли поделать! воскликнула юная девица, вскидывая кудрявую головку.

Мистер Уорингтон застонал про себя — а может быть, и вслух — и стиснул зубы и кулаки. Хорошенький палач продолжал как ни в чем не бывало:

— У вас, кажется, дурное настроение? Не пойти ли нам к маменьке?

— Да, идемте к вашей матушке! — вскричал мистер Уорингтон и, сверкнув глазами, прикрикнул на ни в чем не повинного лакея. — Черт тебя подери, что ты все время мешаешься под ногами?

— О! Вот, значит, как вы разговариваете в вашей Виргинии? осведомилась мисс Ехидность.

— Иногда мы бываем грубоваты, сударыня, и не всегда умеем скрыть дурное настроение, — ответил он медленно, сдерживая дрожь гнева, а взгляд обращенных на нее глаз метал молнии. После этого Этти уже ничего не видела ясно, пока не оказалась рядом с матерью. Никогда еще лицо Гарри не казалось ей таким красивым и благородным.

— Ты что-то бледна, милочка! — восклицает маменька, тревожась, как тревожатся все pavidae matres {Заботливые матери (лат.).}.

— Тут холодно... то есть жарко. Благодарю вас, мистер Уорингтон. — И она делает ему трепетный реверанс, а Гарри отвешивает ей глубочайший поклон и удаляется к другим своим гостям. Его душит такой гнев, что сперва он ничего не замечает вокруг.

Из рассеянности его выводит новая перепалка — между его тетушкой и герцогиней Куинсберри. Когда королевская фаворитка проходила мимо герцогини, ее светлость устремила на ее сиятельство испепеляющий взор надменных глаз, которые были теперь далеко не так ослепительны, как в дни ее юности, когда они "все сердца зажгли огнем", с аффектированным смехом повернулась к соседу и обрушила на добродушную ганноверскую даму непрерывный огонь высокомерного смеха и язвительных шуток. Графиня продолжала играть в карты, не замечая, а может быть, не желая замечать, — как ее враг поносит ее. Между герцогским домом Куинсберри и королевской семьей существовала давняя неприязнь.

— Как вы все поклоняетесь этому идолу! Я ничего и слушать не хочу! И вы ничуть не лучше всех остальных, добрейшая моя госпожа Бернштейн! — заявила герцогиня. — Ах, мы живем в поистине христианской стране! Как умилился бы ваш почтенный первый муж, епископ, при виде этого зрелища!

— Прошу извинения, но я не вполне поняла вашу светлость.

— Мы обе стареем, добрейшая моя Бернштейн, а может быть, мы не понимаем тогда, когда не хотим понимать. Таковы уж мы, женщины, мой юный ирокез.

— Я не поняла слов вашей светлости о том, что мы живем в христианской стране, — сказала госпожа де Бернштейн.

— Ну что тут понимать, добрейшая моя! Я сказала, что мы — истинные христиане, потому что мы так легко прощаем! Разве вы не читали в юности или не слышали, как ваш супруг, епископ, повествовал с кафедры, — о том, что иудейскую женщину, обличенную в неправедной жизни, фарисеи тут же побивали камнями? О, мы теперь не только не побиваем подобную женщину камнями, но и взгляните! — холим ее и лелеем! Любой человек здесь поползет на коленях вокруг всей залы, прикажи ему эта женщина. Да-да, госпожа Вальмоден, можете сколько угодно поворачивать ко мне свою накрашенную физиономию и хмурить свои крашеные брови! Вы знаете, что я говорю про вас, и я буду и дальше говорить про вас! Я сказала, что любой мужчина в этой комнате проползет вокруг вас на коленях, если вы ему это прикажете.