Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

— Я мог бы назвать вам, сударыня, двух-трех, кто этого не сделает, — с гневом возразил мистер Уорингтон.

— Так не медлите же! Дайте мне прижать их к сердцу! — воскликнула старая герцогиня. — Кто они? Представьте их мне, мой милый ирокез! Составим партию из четырех честных мужчин и женщин — то есть если нам удастся подобрать еще двух партнеров, мистер Уорингтон.

— Нас трое, — заметила баронесса Бернштейн с вымученным смешком. — Мы можем играть с болваном.

— Но, сударыня, кто же третий? — спросила герцогиня, оглядываясь по сторонам.

— Сударыня! — вскричала старая баронесса. — Ваша светлость может сколько ей угодно похваляться своей честностью, которая, без сомнения, выше всяких подозрений, но будьте любезны не подвергать сомнению мою честность в присутствии моих близких родственников!

— Ах, как она вспылила из-за какого-то слова! Право же, милочка, я убеждена, что вы так же честны, как почти все собравшееся здесь общество.

— Которое, быть может, недостаточно хорошо для ее светлости герцогини Куинсберри, герцогини Дуврской (хотя в этом случае она, разумеется, могла бы сюда и не приезжать!), но это лучшее общество, какое только мой племянник был в силах собрать здесь, сударыня, и он предложил лучшее, что у него было. Гарри, мой милый, ты, кажется, удивлен — и не без основания. Он не привык к нашим обычаям, сударыня.

— Сударыня, он обрел здесь тетушку, которая может научить его всем нашим обычаям и еще многому другому! — воскликнула герцогиня, постукивая веером.

— Она попробует научить его быть равно обходительным со всеми его гостями — старыми и молодыми, богатыми и бедными. Таков виргинский обычай, не правда ли, Гарри? Она скажет ему, что Катерина Хайд сердита на его старую тетку, что в молодости они были подругами и что им не следует ссориться теперь, когда они обе состарились. И она скажет ему правду, не так ли, герцогиня? — Тут баронесса сделала своей собеседнице несравненный реверанс, и битва, грозившая разразиться между ними, так и не началась.

— Черт побери, точь-в-точь Бинг и Галиссоньер! — заметил преподобный Сэмпсон, когда Гарри на следующее утро пересказывал своему наставнику происшествия прошлого вечера. — А я-то думал, что нет на земле силы, которая была бы способна помешать им вступить в бой!

— Но ведь им обеим под семьдесят пять, не меньше! — со смехом возразил Гарри.

— Однако баронесса уклонилась от сражения и с неподражаемым искусством вывела свой флот из-под вражеского огня.

— Но чего ей было бояться? Вы же сами говорили, что моя тетушка находчивостью и остроумием поспорит с любой женщиной, и, значит, ей не страшно никакое злоязычие вдовствующих герцогинь!

— Гм... Быть может, у нее были свои причины для миролюбия!

Сэмпсон прекрасно знал, в чем заключались эти причины: репутация бедняжки баронессы была вся в изъянах и прорехах, так что любая насмешка по адресу госпожи Вальмоден могла быть равно отнесена и на ее счет.

— Сударь! — в изумлении вскричал Гарри. — Вы, кажется, намекаете, что репутация моей тетки баронессы де Бернштейн не безупречна!

Капеллан поглядел на юного виргинца с безграничным удивлением, и Гарри понял, что в жизни его тетушки была какая-то неблаговидная история, о которой Сэмпсон предпочитает умалчивать.

— Боже великий! — со стоном произнес Гарри. — Так, значит, их в нашем роду две таких...

— Каких две? — осведомился капеллан.

Но Гарри прервал свою речь и густо покраснел. Он вспомнил, от кого (как мы вскоре откроем) почерпнул сведения о втором пятне на семейной чести, и, закусив губу, умолк.

— В прошлом всегда можно отыскать много неприятного, мистер Уорингтон, — сказал капеллан. — Поэтому лучше его совсем не касаться. Человек, будь то мужчина или женщина, живущий в нашем греховном мире, непременно становится жертвой сплетен, и, боюсь, достойнейшая баронесса не была в этом отношении счастливее своих ближних. От злоречия нет спасенья, мой юный друг. Вы лишь недавно поселились среди нас, но уже, к сожалению, могли в этом убедиться. Однако была бы чиста совесть, а остальное — пустяки! — При этих словах капеллан возвел очи горе, словно желая показать, что его собственная совесть белее потолка над ним.

— Так, значит, тетушке Бернштейн приписывают что-то очень дурное? спросил Гарри, вспоминая, что его мать ни разу ни единым словом не обмолвилась о существовании баронессы.

— О sancta simplicitas! {О, святая простота! (лат.).} — пробормотал капеллан. — Все это сплетни, любезный сэр, восходящие к тем временам, когда ни вас, ни даже меня еще не было на свете. Истории вроде тех, которые рассказывают о ком угодно — de me, de te {Обо мне, о тебе (лат.).}. A вам известно, какая доля истины была в том, что рассказывали о вас самих.