Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 2)

— Но, так или иначе, красивый, рослый мужчина будет выглядеть в нашей ливрее куда лучше, чем этот старый сморчок, ваш привратник! — сказала миледи.

— Ни одна ливрея же может внушить такого уважения, как почтенный возраст, сударыня, и седые волосы не менее красивы, чем серебряные галуны, сказал мистер Уорингтон. — И что будут говорить в графстве, если вы прогоните старого Локвуда?

— Ну, уж если вы за него просите, сэр, то, по-видимому, он должен остаться. Может быть, мне даже приказать, чтобы к нему перенесли кушетку из моей гостиной и послали бутылку лучшего вина из нашего погреба?

— Чего же лучше, миледи, — очень серьезно ответил мистер Уорингтон.

А милорд добавил, зевнув:

— Кузен Джордж совершенно прав, моя дорогая. Это произвело бы крайне неблагоприятное впечатление, если бы мы выгнали такого старого слугу, как Локвуд.

— Эти старые заплесневелые карпы — тоже своего рода любопытная древность, и, как видите, они привлекают посетителей, — все так же серьезно продолжал мистер Уорингтон. — Ваша милость должна позволить этому несчастному старику остаться. Это же ненадолго. А там уж нанимайте рослого, красивого привратника. Нам ведь тоже нелегко, мистер Ван ден Босх, держать у себя старых негров, когда они уже не в силах работать. Лет через восемь десять я продам этого плута Гамбо…

— Никуда вы меня не продадите, хозяин, — осклабившись, заметил Гамбо.

— Придержи-ка язык, ты! Он, понимаете ли, не знаком с английскими обычаями и думает, что старый слуга вправе рассчитывать на доброе отношение хозяина, — сказал мистер Уорингтон.

На следующий день, к немалому удивлению Уорингтона, миледи и в самом деле послала Локвуду корзину хорошего вина и подушку для кресла.

— Вчера вечером, ложась спать, я раздумывала над тем, что вы сказали мне, и решила: поскольку вы знаете свет лучше, чем я, пожалуй, мне следует поступить по вашему совету и оставить этого старика.

На том история с привратником кончилась, и мистер Уорингтон мог только подивиться на это поразительное юное создание, явившееся к ним с Запада и сочетавшее в себе простодушие и наивность с таким редким бессердечием, которое сделало бы честь любой закаленной старой аристократке, неожиданно пошедшей в фавор при Сеит-Джеймском дворе.

— Вы говорите, что я должна уважать преклонный возраст? Почему? Я положительно не нахожу в стариках ничего такого, что было бы достойно уважения, — говорила миледи мистеру Уорингтону. — Они скучны и, мягко выражаясь, не очень-то привлекательны. Поглядите хотя бы на дедушку. Или на тетку Бернштейн. Говорят, она была красавицей когда-то. С нее написан этот портрет. Как хотите, не могу поверить! И пусть мне не говорят, что я когда-нибудь тоже стану безобразной! Люди просто не имеют права доживать до такого возраста. Не имеют, и все!

А на Рождество тетушка Бернштейн явилась в сопровождении мистера Уорингтона с визитом к своему племяннику и племяннице. Это путешествие они совершали не спеша, в собственном экипаже баронессы; старая дама была в добром здравии и отличном расположении духа: дул восхитительный свежий ветерок, но не было холодно, и пока они приближались к родовому гнезду, тетушка Бернштейн рассказывала своему спутнику десятки всевозможных историй из далекого прошлого. Крайне апатичная и нередко весьма раздражительная, эта старая дама порой оживала и тогда становилась весьма интересной собеседницей, сверкала остроумием — подчас довольно злым, — и в памяти ее всплывали сотни забавных историй из великосветской жизни былых времен. Право же, отдавая должное Красоте, нельзя не признать, что тому, кто был ею наделен, хочется сохранить эту усладу до конца дней своих и весьма нелегко примириться с ее утратой после — в лучшем случае — сорока лет обладания ею. Слушая болтовню старой дамы о ее прежних поклонниках и вздыхателях (а ваш покорный слуга был куда лучше осведомлен о прошлом ее милости, чем она могла это предполагать), я вглядывался в ее лицо и пытался восстановить из этих руин образ былой красоты в дни ее расцвета. О, какой урок извлекал я из этого созерцания! Перед моим взором возникали пышные лужайки, заросшие сорняками; разрушенные башни; двери, висящие на одной петле; потускневшая позолота зал; потертые, затянутые паутиной гобелены! А ведь когда-то в этом полуразрушенном дворце кипела и сверкала жизнь, звучала музыка, и из окон лились ослепительные потоки света!.. Какие были пиры, какие празднества, какое веселье и великолепие! Я видел терзающихся ожиданием влюбленных, восхищенные взоры придворных, ярость соперниц. Я угадывал тайные свидания за тяжелыми портьерами, прозревал скрытые интриги. Минутами, слушая слова старухи, мне хотелось сказать ей: "Сударыня, я знаю, что это было не так, как вы рассказываете, а вот как…" — ибо еще у себя на родине я читал историю жизни баронессы, изложенную моим добрым дедом, а когда в Каслвуде я одиноко бродил по дому наших предков, воскрешая в памяти былое и размышляя над его угасшим величием, мое воображение и любопытство воссоздавали для меня ее образ.