Айн Рэнд - Источник

Потом Мэллори открыл глаза и поднялся на локте. Рорк подтянул стул к кровати и сел.

– Теперь, – велел он, – говори. Говори о том, что действительно надо высказать. Не говори о семье, детстве, друзьях или чувствах. Говори о том, о чем ты думаешь .

Мэллори недоверчиво взглянул на него и прошептал:

– Но как ты догадался?

Рорк улыбнулся и ничего не сказал.

– Как ты догадался, что мучает меня? Медленно, годами, заставляя меня ненавидеть людей, тогда как я не хочу ненавидеть… Ты тоже это испытал? Тебе тоже пришлось узнать, что лучшие друзья любят в тебе все, за исключением того, что действительно важно? А то, что действительно важно, для них ничто, пустой, никчемный звук. Ты в самом деле хочешь услышать? Хочешь знать, что я делаю и почему? Ты хочешь знать, о чем я думаю? Тебе это не скучно? Это для тебя важно?

– Рассказывай, – сказал Рорк.

И он сидел, слушая, долгие часы, пока Мэллори рассказывал о своей работе, о том, что он вкладывал в нее, об идеях, которые формировали его жизнь, рассказывал, как изголодавшийся, как утопавший, которого выбросило, наконец, на берег и он ненасытно хватает глотки пьяняще чистого воздуха.

На следующее утро Мэллори пришел в контору Рорка, и Рорк показал ему эскизы храма. Когда Мэллори стоял у кульмана, когда он решал проблему, это был другой человек – никакой неуверенности, никаких болезненных переживаний; движения рук, перебиравших чертежи, были четкими и уверенными, как у солдата на посту. Эти движения говорили, что теперь никакие превратности судьбы не помешают функционированию того механизма внутри его, который был запущен. Он излучал непреклонную безличную уверенность, он обращался к Рорку как равный.

Он долго изучал чертежи, потом поднял голову. Он контролировал все в своем лице, кроме выражения глаз.

– Нравится? – спросил Рорк.

– Не говори глупостей.

Он взял один из эскизов, подошел к окну и стоял, снова и снова переводя взгляд с эскиза на улицу и на лицо Рорка.

– Невероятно, – сказал он. – Вот это. И вот это. – Он показал на улицу.

На перекрестке внизу были клуб, жилой дом с коринфским портиком, тумба с афишей мюзикла на Бродвее, на крыше виднелась веревка с серо-розовым нижним бельем, трепетавшим на ветру.

– И это в одном городе, на одной планете, – сказал Мэллори. – Но ты это сделал. Это возможно… Я больше никогда не буду бояться.

– Чего?

Мэллори осторожно положил эскиз на стол. И ответил:

– Вчера ты что-то сказал насчет основного закона. Закона, требующего, чтобы человек выбирал лучшее… Смешно… Непризнанный гений – эта история стара как мир. А не приходило тебе в голову, что есть трагедия похуже – чрезмерно признанный гений?.. То, что множество людей – бедняги, которым не дано отличить лучшее, еще пустяки. На это не стоит сердиться. Но как понять людей, которые видят лучшее, но, отличая, его же и отвергают?

– Невозможно понять.

– Конечно, невозможно. Как ни старайся. Я всю ночь думал о тебе. Не мог заснуть ни на минуту. И знаешь, в чем твой секрет? В твоей ужасной наивности.

Рорк громко расхохотался, глядя в мальчишеское лицо Мэллори.

– Нет же, – сказал Мэллори, – это не смешно. Я знаю, о чем говорю, а ты нет. Ты не можешь знать. По причине идеального здоровья. Ты так здоров, что болезнь для тебя непостижима. Ты знаешь, что болезни существуют, но поверить в них не можешь. А я могу. Кое в чем я умнее тебя, потому что слабее. Мне понятна… другая сторона. Потому и случилось со мной… то, что ты видел вчера.

– Это прошло.

– Возможно. Но не совсем. Больше я не боюсь. Но я знаю, ужас существует. Я знаю, каков этот ужас. Тебе этого не представить. Скажи, что самое ужасное можно себе представить? Для меня это остаться безоружным взаперти в камере с истекающим слюной хищным зверем или маньяком, рассудок которого пожрала болезнь. И у тебя нет ничего, кроме голоса и разума. Ты начинаешь, крича, объяснять ему, почему он не должен трогать тебя, ты произносишь прекрасные, неопровержимые слова, становишься глашатаем истины. И ты видишь, что он не спускает с тебя глаз, и тебе ясно: он тебя не слышит, до него не докричаться, ни за что, никак, хоть он и дышит, и передвигается перед тобой с какой-то своей целью. Вот это ужас. Вот что нависло над миром, крадется где-то среди людей – нечто замкнутое в себе, безмозглое, беспринципное, но по-своему целеустремленное и хитрое. Надеюсь, я не трус, но я его боюсь. И все, что я знаю о нем, – он есть. Его цели мне неизвестны, неизвестно его имя.