Айн Рэнд - Источник

Когда у них было время увидеться, Остин Хэллер, довольно посмеиваясь, наблюдал за ним.

– Когда будут закончены эти три сооружения, – говорил он, – никому не удастся тебя остановить. Теперь уж никогда. Иной раз я размышляю, как далеко ты пойдешь. Понимаешь, я всегда питал слабость к астрономии.

Однажды вечером в марте Рорк стоял внутри высокого ограждения, которым по распоряжению Стоддарда окружили строительную площадку храма. Над фундаментом поднимались первые каменные блоки – основания будущих стен. Было поздно, рабочие ушли. Площадка была безлюдна, оторвана от мира, растворена в темноте, но небо светилось, ночь прижималась к земле, сияние на небе длилось дольше обычного часа, возвещая приход весны. Где-то на реке раздался одиночный крик корабельной сирены, звук, казалось, пришел издалека, с суши, преодолев многие мили ночного молчания. В деревянной времянке, поставленной как мастерская для Мэллори, где ему позировала Доминик, все еще горел свет.

Храм должен был быть небольшим зданием из серого известняка. Его линии были горизонтальны – линии земли, не восходящие к небесам. Храм был распростерт на поверхности, как руки на уровне плеч, ладонями вниз, в жесте великого молчаливого приятия. Он не жался к почве и не оседал под небом. Казалось, он поднимал землю, а несколько вертикальных линий притягивали небо. Его пропорции были соразмерны человеку, не превращая его в карлика, но образуя для него фон, на котором он выступал абсолютным мерилом, единицей совершенства, с которой соотносились все параметры. Войдя в храм, человек ощутит, что пространство вокруг смоделировано для него и по нему, словно для полной гармонии не хватало лишь его появления. Храм был местом тихой светлой радости и ликования. В нем человек чувствовал себя безгрешным и сильным, здесь он обретал мир души, который даруется только во славу.

Внутри не было украшений, интерьер оживляла лишь градация выступающих стен и громадные окна. Потолок не был замкнут арками, здание было распахнуто земному пространству вокруг него: деревьям, реке, солнцу и линиям городского горизонта в отдалении, небоскребам – формам человеческих творений на земле. В конце зала, примыкавшего к входу, стояла скульптура – нагое человеческое тело.

Но сейчас перед ним не было ничего в темноте, кроме нескольких первых камней. И все-таки Рорк думал о завершенном строении, чувствуя его в суставах пальцев, все еще помня движения карандаша, который его чертил. Он стоял и думал об этом. Потом пересек неровную, изрытую поверхность площадки по направлению к мастерской.

– Минуту, – услышал он голос Мэллори, когда постучал.

В мастерской Доминик спустилась с подиума и накинула халат. Мэллори открыл дверь.

– А, это ты, – сказал он. – А мы подумали, сторож. Что ты здесь делаешь так поздно?

– Добрый вечер, мисс Франкон, – сказал Рорк. Она коротко кивнула. – Стив, извини, что прервал.

– Ничего. Дело у нас не очень ладилось. Доминик никак не возьмет в толк, чего я хочу от нее сегодня. Присаживайся, Говард. Кстати, который час?

– Половина десятого. Если вы остаетесь дольше, то не прислать ли вам поесть?

– Не знаю. Давай закурим.

В мастерской был некрашеный деревянный пол, виднелись стропила под крышей, в углу теплилась чугунная печка. Мэллори ходил по мастерской как полноправный хозяин; лоб у него был перепачкан глиной. Он нервно затягивался сигаретой, расхаживал взад-вперед.

– Хотите одеться, Доминик? – спросил он. – Вряд ли мы сможем что-нибудь еще сделать сегодня.

Она не ответила. Она стояла и смотрела на Рорка. Мэллори дошел до конца помещения, повернул обратно и улыбнулся Рорку:

– Что же ты, Говард, раньше к нам не заглядывал? Конечно, если бы я был по-настоящему занят и дело спорилось, я бы тебя и на порог не пустил. Кстати, что ты тут делаешь так поздно?

– Просто сегодня захотелось взглянуть. Раньше не получалось.

– Стив, это – то, что вам надо? – внезапно спросила Доминик. Она сняла халат и нагая встала на возвышение.

Мэллори перевел взгляд от нее к Рорку и обратно. И тут ему открылось то, над чем они бились целый день. Он видел перед собой ее тело, прямое и напряженное; голова была откинута назад, руки она держала ладонями наружу. Та же поза была у нее и раньше, но теперь ее тело ожило, и ожило настолько, что, казалось, трепетало, неся ему весть, которую он все время хотел услышать; гордая, благоговейная, восторженная, она внимала явившемуся ей видению и вся отдалась ему в тот высший миг, после которого образ качнется и распадется. Сейчас же все в ней светилось открывшимся ей миром.