Джордж Элиот - Адам Бид

– Да, – сказала Хетти в некотором испуге. – Но отчего ты думаешь, что со мной случится несчастье? Знаешь ты что-нибудь?

Хетти, надев чепчик, села, и теперь Дина наклонилась вперед и взяла ее за руки, когда отвечала:

– Потому что, моя милая, несчастье постигает нас всех в этой жизни. Так мы привязываемся сердцем к вещам, а между тем на то, чтоб мы имели их, нет Божьей воли, и мы горюем об этом; мы лишаемся людей, которых любим, и не находим радости ни в чем, потому что они не с нами; приходит болезнь – и мы томимся под гнетом нашего слабого тела, мы заблуждаемся и идем по дурному пути и сами навлекаем несчастье на себя и на ближних. Из родившихся в этом мире нет ни мужчины, ни женщины, которым не были бы определены какие-нибудь из этих испытаний, и я чувствую, что некоторые из них случатся и с тобой. И я желаю, чтоб, пока молода, ты искала силы у твоего Небесного Отца, тогда ты могла бы иметь опору, которая не оставит тебя, когда придет твой черный день.

Дина остановилась и опустила руки Хетти, чтоб не мешать ей. Хетти сидела совершенно спокойно. Она не чувствовала в душе своей никакого ответа на заботливое расположение Дины к ней. Но слова Дины, произнесенные с торжественною, патетическою ясностью, возбудили в ней холодный ужас. Ее румянец исчез, и она стала почти бледна; она чувствовала робость, обладая сладострастным, ищущим удовольствия характером, который трепещет при одном намеке на страдания. Дина заметила произведенное ею впечатление, и ее нежное заботливое увещание стало еще серьезнее, пока Хетти, исполненная неопределенного ужаса о том, что с нею некогда может случиться что-нибудь дурное, не начала плакать.

Мы обыкновенно говорим, что в то время, как низшая природа никогда не может понять высшую, высшая природа совершенно обнимает низшую. Но я думаю, высшая натура должна научиться этому пониманию, как мы научаемся искусству видеть продолжительным и тяжелым опытом, нередко с ушибами и ранами, получаемыми нами оттого, что мы схватываем предметы не с той стороны, и воображаем себя дальше от них, чем на самом деле. Дина прежде никогда не видела, чтоб Хетти была так расстроена, и, исполненная обычной благосклонной надежды, она твердо видела, что волнение происходило по божественному внушению. Она поцеловала рыдавшую девушку и начала плакать с нею, под влиянием благодарности и радости. Но Хетти была просто в взволнованном состоянии, когда нельзя рассчитывать наверное, какое направление могут принять чувства каждую минуту, и впервые ласки Дины рассердили ее. Она нетерпеливо отпихнула ее от себя и, всхлипывая, как ребенок, сказала:

– Не говори со мной таким образом, Дина. Зачем пришла ты пугать меня? Я никогда не сделала тебе ничего дурного. Отчего же не оставишь ты меня в покое?

Дина с грустью услышала эти слова. Ее благоразумие не позволяло ей настаивать, и она только кротко сказала:

– Да, моя милая, ты устала. Я не хочу мешать тебе долее. Разденься поскорее и ляг в постель. Спокойной ночи.

Она вышла из комнаты почти так же тихо и быстро, как привидение, но едва лишь успела она подойти к своей постели, как бросилась на колени и в глубоком молчании излила все горячее сострадание, наполнявшее ее сердце.

Что до Хетти, то она вскоре опять была в лесу: мечты, которые занимали ее наяву, погрузились в жизнь сна почти еще отрывочнее и запутаннее.

Вы помните, Артур Донниторн должен исполнить обещание, которое дал самому себе: увидеться с мистером Ирвайном в пятницу утром. Он проснулся и одевается так рано, что хочет идти к нему до завтрака, а не после завтрака. Он знает, что священник завтракает один в половине десятого, так как у леди семейства назначен для завтрака другой час. Артур сделает раннюю утреннюю прогулку верхом по холмам и позавтракает с ним. За едой всегда отлично говорится.

Успехи цивилизации сделали завтрак или обед удобною и веселою заменою более беспокойных и неприятных церемоний. Мы не с такой мрачной стороны смотрим на наши ошибки, когда наш духовный отец слушает нас, сидя за яйцом и кофеем. Мы как-то определительнее сознаем, что в наш просвещенный век не требуется от джентльмена суровое покаяние и что смертный грех вовсе не несовместим с хорошим аппетитом к завтраку, что нападение на наши карманы, которое в более варварские времена было бы сделано грубым образом посредством пистолетного выстрела, стало совершенно благородным и улыбающимся делом теперь, когда оно совершается в виде прошения о займе, брошенного как вводное предложение между вторым и третьим стаканом кларета.