Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Все это мистрис Дель высказала решительно, голосом, выражающим чувство нанесенного ей оскорбления, это заставило сквайра понять, что она говорила серьезно.

– Разве не правда, – сказал он, оправдываясь, – что во всем, касающемся до ваших дочерей, вы всегда смотрели на меня с подозрением?

– Нет, не правда. – И потом мистрис Дель старалась поправить свою ошибку, чувствуя, что в последних словах сквайра было несколько истины. Уж никак не с подозрением, – сказала она. – Но если мы зашли так далеко, то я объясню вам мои истинные чувства. В материальном отношении вы многое можете сделать для моих дочерей, да и многое сделали.

– И желаю сделать еще более, – сказал сквайр.

– Я уверена. Но из-за этого я не могу вам уступить моего места, места матери, заменяющей им в то же время и отца. Они мои дети, а не ваши. Если бы я даже согласилась дозволить вам действовать в качестве опекуна и самого близкого покровителя, они бы и тогда не согласились на подобную сделку, этого вы не можете назвать подозрением.

– Но могу назвать ревностью.

– А разве мать не должна ревновать к любви своих детей?

Во все это время сквайр ходил по комнате взад и вперед, засунув руки в карманы панталон. И когда мистрис Дель выговорила последние слова, он все еще молча продолжал свою прогулку.

– Может быть, и к лучшему, что вы наконец высказались, – сказал он.

– Ваше обвинение сделало это необходимым.

– Я не имел намерения вас обвинять, не имею его и теперь, но я думаю, что вы и прежде поступали, и в настоящее время поступаете со мной жестоко, очень жестоко. Я старался сделать ваших детей и самих вас участницами со мною в том благосостоянии, какое выпало на мою долю. Я старался увеличить удобства вашей жизни и счастье ваших дочерей. Я забочусь не менее вашего о том, чтобы упрочить их будущее благополучие. Вы бы очень несправедливо поступили, если бы отказались от всего, что делается в их пользу, и мне кажется, что взамен этого вам не следовало бы жалеть о привязанности и повиновении, которые обыкновенно идут вслед за такими добрыми услугами.

– Мистер Дель, я ничего не жалею и не жалела.

– Я огорчен, я очень огорчен, – продолжал сквайр. – Мистрис Дель была удивлена видом его страдания гораздо более, чем необыкновенною горячностью его слов. – То, что вы сказали, мне уже давно известно. Хотя я и чувствовал, что это так было, но, признаюсь, ваша откровенность меня крайне огорчила.

– Разве только потому, что я сказала, что мои дети должны всегда оставаться моими?

– О, вы сказали более. Вы и ваши дети жили здесь, близехонько от меня – уж сколько лет! – и во все эти годы у вас не явилось ко мне ни одного доброго чувства. Неужели вы думаете, что я не вижу, не слышу, не чувствую? Не думаете ли вы, что я одурел и ничего не понимаю? Что до вас самих, вы бы никогда не вступили в этот дом, если бы не считали себя вынужденною сделать это ради приличия. Я нахожу, что все это так и быть должно. Хоть у меня и нет собственных детей, на мне все-таки лежат родительские обязанности в отношении к моим племянницам, и за это-то мне говорят, что я не вправе ожидать ни любви, ни расположения, ни послушания. Знаю, Мэри, что я вас задерживаю здесь против вашего желания. Не стану вас долее удерживать. – И он сделал знак, что она может уйти.

Вставая со своего места, мистрис Дель чувствовала, что ее сердце смягчилось к нему. В последнее время он был очень ласков к ее детям, и эти ласки имели даже сходство с нежностью любви, которой он никогда не обнаруживал. Участь Лили, казалось, смягчила его суровость, и он старался быть как можно более мягким и в словах и в обращении. Теперь же сквайр говорил так, как будто при всей своей любви к этим девочкам он любил их напрасно. Без всякого сомнения, он был неприятным соседом для своей невестки, заставляя ее беспрестанно чувствовать, что для нее он никогда бы не разжал руки. Нет сомнения, что он был движим бессознательным желанием подрыться под ее власть над ее собственными детьми. Нет также никакого сомнения, что он всегда косился на нее с первого дня ее замужества. Она живо чувствовала все это с того времени, как узнала его, и еще живее после неудачи в усилиях своих жить с ним на дружеской ноге, усилиях, которые она делала в течение первых двух лет пребывания своего в Малом доме. Но тем не менее, несмотря ни на что, ее сердце в настоящую минуту скорбело за него. Она одержала над ним победу, вполне сохранив за собою позицию для защиты детей, но теперь, когда он жаловался, что он был разбит в этом состязании, сердце мистрис Дель обливалось кровью.