Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

За те три дня, что Пьер провел подле Изабелл и позволил ей связать их обоих магнетическими узами, неизгладимое впечатление произвели на него и другие средства убеждения да силы, кроме бесспорного могущества ее чудесных глаз и необыкновенной истории, и вот они-то, быть может, незаметно для него главным образом и повлияли на принятие его решения. Изабелл пленила его, словно прекрасная дочь Гордости и Горя, и в ее облике сияли божественные черты обоих ее родителей. Гордость ей даровала ее несказанное благородство, горе смягчило это благородство ангельской добротой, и, опять же, сию доброту пропитало самое доброжелательное смирение, кое было основой ее высочайшего совершенства.

Не нашлось бы ни слова, ни клочка написанной бумаги, что уличал бы Изабелл хоть в искре тех приземленных чувств и желаний, кои не без основания приписывают человеку в его жизненных обстоятельствах. Несмотря на свою почти полную нищету, девушка не просила у Пьера денежных подарков; и пусть она хранила молчание по этому поводу, но Пьер был странно тронут этой неведомой черточкой в ее характере, коя добровольно отвергала всякую зависимость от вспоможений, даже если б они исходили от брата. Несмотря на то что она различными косвенными путями дала понять, что сознает свое пребывание среди недружелюбных и посредственных людей, однако она все ж таки одного рождения с ними, хоть сама-то и заслуживает самого изысканного общества на всем белом свете; между тем она вовсе не требовала от Пьера, чтобы он нарядил ее в парчу и ввел в гостиные благороднейших и богатых леди графства. Но в то время как сие яснее ясного обнажало ее интуитивное, прирожденное умение быть леди да твердило о ее благородстве, коль скоро она абсолютно свободна от всяких корыстных побуждений; все ее чувства, кроме того, не поглотила некая болезненно-сентиментальная родственная привязанность ко вдруг обретенному брату; а будь на ее месте девушка, не одаренная такой красивой внешностью, ее призыв отнюдь не показался бы Пьеру таким заманчивым. Нет. То было сильное, страстное и несказанное стремление к нему одному, которое ее письмо, благодаря своей милой непосредственности, передало наилучшим образом, да притом не имея под собою никакого подлого, пустого иль обыденного мотива; то был неудержимый и несомненный вопль божества, который прошел чрез ее сердце да велел Пьеру лететь к ней и исполнить свой высочайший и прекраснейший долг в жизни.

Однако теперь, как это туманно рисовалось Пьеру, долг этот вовсе не состоял в том, чтобы лететь прямо в мраморный лик прошлого да пытаться дать обратный ход постановлению, провозглашавшему, что Изабелл никогда не сможет унаследовать все привилегии законного ребенка своего отца. И ныне он понимал вполне, что даже если в теперешней ситуации такая попытка не противоречила бы здравому смыслу да не была бы жестока по отношению равно и к живым, и к мертвым, сего не желала бы и сама Изабелл, коя хоть и уступила однажды порыву яростного воодушевления, тем не менее, пребывая в своем обычном печальном и добродушном настроении, ясно давала понять, что у нее отсутствуют какие-либо незаконные притязания. Ныне Пьер понимал вполне, что Изабелл согласна жить, держа в тайне свое происхождение, и столь долго, сколько нужно, чтоб утолять свою глубинную жажду постоянной любви, и взаимопонимания, и близкого общения в домашней среде с кровным родственником. Так что Пьер не имел ни малейшего опасения, что, узнав о его планах, она сочтет их неподобающими ее естественным ожиданиям; а что же касается странности этих планов, коя выходила далеко за пределы привычного, – странности, коя, возможно, стала бы непреодолимой преградою для болезненно-слабых, обыкновенных женщин, – тут Пьер не ждал никаких возражений от Изабелл, ибо все ее прошедшее было странным, и странность, казалось, лучше всего подходила для ее будущего.

Но если бы Пьер ныне прочел заново первый абзац ее письма, то весьма скоро он проникся бы вполне объяснимым сильнейшим предубеждением против своей сестры, и лишь его же полнейшее бескорыстие спасло его от этого, ибо на некоторые моменты он просто закрыл глаза. Несмотря на то что у Пьера были все основания верить – учитывая, сколь уединенную и скромную жизнь вела его сестра, – что Изабелл даже не подозревает о его помолвке с Люси Тартан, и сие неведение Изабелл, кое поначалу было бессознательным и косвенным в своих проявлениях, Пьер приветствовал всем сердцем; и хотя конечно же сам-то он, являя пример и мудрости, и великодушия, вовсе не собирался просвещать ее по этому вопросу, все ж таки возможно ли, чтобы какая-то чистая сердцем, благородная девушка, такая как Изабелл, стала бы, преследуя свою выгоду, охотной сообщницею в деле, кое несомненно и навсегда разбивало благословленный любовью союз, что вскоре должен был увенчаться браком столь милого и великодушного юноши, каким был Пьер, возможно ли, чтобы честная девушка стала стараться навеки связать его узами лживого союза, кои хоть и будут поначалу тончайшими паутинками, однако позже обратятся в крепость со стальными стенами, ибо те же могучие побуждения, кои склонили его заключить подобный союз, с той поры принудят его избегать даже слабых намеков на его фиктивность, что, в свою очередь, вело к публичному разрыву со всеми прежними сердечными привязанностями, а посему никакой иной брачный союз Пьера не был возможен до тех пор, пока жива Изабелл.