Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Ты можешь сколько угодно сомневаться в себе, и казнить себя, и рвать в клочки своего «Гамлета» и свой «Ад»! О! глупец, слепой глупец, и миллион раз осел! Прочь, прочь, ты, ничтожество и слабак! Высокие деяния не для таких слепых червей, как ты! Бросай Изабелл и ступай к Люси! Вымоли себе небольшое прощение у матери, а после будь для нее еще более послушным и хорошим мальчиком, Пьер – Пьер, Пьер! – безумец!

Невозможно описать все то замешательство и хаос в душе Пьера, когда вся эта неразбериха мыслей впервые дала себя знать, когда разом возникла в его голове. Он бы с радостью отрекся от самой памяти и сознания, кои, вопреки его обычному здравомыслию, затеяли в его душе такой грандиозный скандал. Теперь же все огненные водопады «Ада» и клубящаяся тьма «Гамлета» и впрямь задушили его разом своим огнем и дымом. Душевные силы оставили его, в слепой ярости и в порыве безумия он бросился на стену и пал в корчах рвоты перед ненавистной твердыней.

Восславим светлую память первого, кто изрек: «Самая темная ночь – перед рассветом». Нас не заботит, сколь правдиво сия пословица рисует отдаленнейшие границы нашего мира; довольно и того, что в иных случаях она верна и сгодится, покуда мы пребываем в границах нашего земного бытия.

Наутро Пьер поднялся с пола в своей комнате, весь разбитый и обессилевший телом от невыразимых мук, что выпали ему на долю в минувшую ночь, однако стоически невозмутимый и ясный душою, предвкушая то, что он считал своим спланированным и совершенным будущим. Ныне ему думалось, он знает, что та нежданная буря, коя прошла по его душе, как ужасный тайфун, все-таки рушила все вокруг для его же блага, ибо там, где на небосклоне его души тайно зарождалась гроза да клубились хмурые тучи, ныне, казалось, блистают чистые небеса, и он мнил, что отныне ему подвластна вся его душа, вплоть до дальнего горизонта.

Принятое им решение было странным и неслыханным; но оно было вызвано столь же странной и неслыханной необходимостью. Однако в том намерении была странной и неслыханной не только сама новизна его формы, поражало также в нем то, сколь неравноценным было самоотречение Пьера.

Еще в самом начале он решил любой ценой сохранить добрую славу своего отца, уберечь ее от всех деяний, кои он собрался совершить, защищая Изабелл да взяв ее под свое крыло предельной братской преданности и любви, и также он решил не нарушать мирное течение жизни своей матери, да обойтись без напрасных разоблачений неприглядной правды, а еще во глубине души своей он дал клятву отыскать некий способ добиться, чтоб свет признал его с Изабелл, да одарить ее постоянным утешением и дружбою; и тогда, не найдя ни единого подходящего средства связать все это в одно целое, да так, чтобы хоть раз избежать лжи во спасение, коя, как он мыслил, будет оправдана на небесах, ибо сам он выступит в роли великого страстотерпца, – вот каким в двух словах было его обдуманное и незыблемое решение, а именно: огласить миру, что, согласно тайному святому обряду, Пьер Глендиннинг стал супругом Изабелл Бэнфорд, – сей обман полностью оправдает их постоянное совместное проживание да введет ее повсюду, где станут принимать Пьера; а вместе с тем он решился не допустить никаких зловещих расследований, кои потревожили бы память его покойного отца или же каким-то образом нарушили мирный ход жизни его матери, ведь одно было неразрывно связано с другим. Нельзя отрицать, он предвидел изначально, что принятое им необыкновенное решение пусть и не сразу, но тем иль иным образом нанесет жесточайший удар прямо в сердце его матери; однако он полагал сие частью той неизбежно высокой платы, кою ему придется внести за свой самоотверженный поступок; и посему он более склонялся к тому, чтоб тайно ранить свою живую мать, рану которой можно было уврачевать, чем стать глашатаем вселенского и безнадежного позора – только в таком свете он и видел все дело, – который пал бы на его покойного отца.

Должно быть, никому, кроме Изабелл, было б не под силу произвести на Пьера столь сильное впечатление, что толкнуло бы его на принятие последнего неслыханного решения, о коем речь шла выше. Но чарующая музыкальность ее печали заставила зазвучать тайный монохорд [113]в его груди, который, словно по явному волшебному мановению, во всем походил на тот, что говорил струнным языком ее гитары, отвечающей голосу сердечных струн в ее меланхоличных рыданиях. Дивный глас Изабелл звал его с бескрайних просторов неба и эфира, и там, на небесах, казалось, не было ни одного земного запрета, что отклонял бы ее невинную мольбу.