Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Но эта жесткая постель войны снизойдет ли до того, чтобы принять как наследника изнеженное тело мирного человека? В мирное время полных амбаров, да когда шум мирных цепов повсюду, да жужжание мирной коммерции громко звучит, разве внук двух боевых генералов должен быть таким же воином, какими были они? О, не напрасно во времена этого мнимого мира предки Пьера были воинами! Ибо Пьер также родился бойцом; жизнь была его кампанией, и яростная коалиция из трех союзников – несчастья, презрения и нужды – была его врагом. Необъятный мир объединился против него, ибо, смотри же, он несет в руках знамя правды и клянется вечностью и истиной! Но ах, Пьер, Пьер, когда ты ляжешь в эту постель, с каким смирением ты будешь думать о том, что даже твоего впечатляющего роста недостаточно, чтобы тебе пришлась впору кровать великого Джона, прародителя-гиганта! Статуя воина ныне разбита – к угасающей славе битвы. Поскольку больше славы в том, чтобы на поле боя жизни победить такого врага, как несчастье, чем в стычках благородной души с трусливым миром ради преследования подлого врага, у коего никогда духу не хватит повернуться к тебе лицом и сражаться.

Там тогда, на третью ночь, в полумраке, у высокого окна нищенской комнаты, сидел Пьер в заднем здании Апостолов. Он вперил пристальный взгляд в окно. Но за исключением донжона старой серой башни, кажется, здесь больше не на что смотреть, кроме множества крыш, крытых черепицей, шифером, кровельных дранок и жести – пустынный вид множества черепицы, шифера, кровельных дранок, жестяных крыш, коими мы, современные вавилоняне, заменили большие висячие сады старой доброй Азии в те времена, когда славный Навуходоносор был царем.

Так Пьер сидел, странный чужеземец, который был перенесен судьбой из прекрасных покоев старинного владетельного особняка, чтобы укорениться на этой скудной почве. Нет больше сладких, благоуханных ветров с окрестных холмов и зеленых полей Седельных Лугов, чтобы овеять его щеки живительной свежестью. Подобно цветку, он чувствует перемену: румянец сошел с его щек, его щеки запали и побледнели.

Из высокого окна этой нищенской комнаты что же это Пьер так внимательно рассматривал? На такой высоте вовсе не видно улицы; словно глубокая черная пропасть, пустынное пространство четырехугольника зияло внизу. Но на той стороне и в дальнем конце крутой крыши древней церкви маячила серая и величественная старая башня, для Пьера – символ непоколебимой стойкости, коя, глубоко укоренившись в недрах земли, бросает вызов всем порывам любых бурь.

В комнате Пьера есть дверь прямо напротив окна; и теперь тихий стук слышен в этом направлении, сопровождающийся ласковыми словами, когда говорящий спрашивал, может ли он войти.

– Да, всегда, прекрасная Изабелл, – отвечал Пьер, поднявшись на ноги и приблизившись к двери. – Сюда! Растянемся на старой походной кровати вместо софы. Входи, присядь сюда, сестра моя, и давай представим, что мы находимся там, где бы тебе хотелось.

– Тогда, брат мой, давай представим, что мы находимся в землях непреходящего полумрака и покоя, где никогда не всходит яркое солнце, поскольку черная ночь – его вечный последователь. Полумрак и покой, брат мой, полумрак и покой!

– Сейчас сумерки, сестра моя, и, безусловно, эта часть города, по крайней мере, кажется тихой.

– Теперь сумерки, но скоро ночь, затем быстрое солнце, а затем другая длинная ночь. Покой сейчас, но сон и пустота – вскоре, и затем тяжелая работа для тебя, брат мой, до тех пор, пока приятные сумерки не наступят снова.

– Давай зажжем свечу, сестра моя, полумрак густеет.

Пьер придвинулся к Изабелл и обвил рукой ее талию; ее милая головка приникла к его груди; оба почувствовали взаимный трепет.

– О, мой дорогой Пьер, почему мы должны всегда жаждать покоя и затем негодовать, когда он наступает? Скажи мне, брат мой! Всего пару часов назад ты желал наступления сумерек, и вот теперь ты торопишься зажечь свечу, чтобы прогнать их прочь.

Но Пьер, казалось, не слышал Изабелл; его рука стиснула ее в объятиях крепче, все его тело сотрясала легкая дрожь. Затем вдруг низким голосом, с удивительной силой, Пьер выдохнул:

– Изабелл! Изабелл!

Она обняла его рукой, как и он ее; дрожь передалась от него к ней; оба сели, чувствуя, что не могут доверять ногам.

Пьер вскочил и стал мерять шагами комнату.

– Что же, Пьер, ты пришел сюда, чтобы привести в порядок свои бумаги, так ты сам сказал. Ну, что ты уже успел сделать? Покажи, мы зажжем свечу.