Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

И вот, поскольку каждый результат становится причиною нового и последующего, то и теперь получилось, что, сообразив, что они живут как своеобразный клан и при этом, к сожалению, не носят никакого названия, жильцы почтенной церкви стали выходить из своих несхожих комнат да собираться вместе для того, чтобы больше общаться; их влекло друг к другу название, ставшее для всех привычным. Мало-помалу от этой отправной точки они пошли дальше и постепенно наконец организовали особое общество, которое, несмотря на то что было совершенно незаметным или едва ли заметным в своих публичных демонстрациях, все же тайно подозревалось в том, что якобы имело некую таинственную, скрытую цель, неясным образом связанную с полным переворотом в Церкви и государстве, да было скорым и ранним предвестником некоего неведомого великого политического и религиозного тысячелетия. Однако, невзирая на то что некоторые ревностные консерваторы и ярые поборники морали несколько раз уведомляли полицию, предупреждая о том, чтобы те хорошенько присматривали за старой церковью, и хотя в самом деле иной полисмен порой посматривал с любопытством на подозрительно узкие оконные проемы высокой башни, все же, сказать по правде, это было место, судя по всему, очень спокойное и приличное, а его жители – компанией безобидных людей, чьи величайшие надежды не простирались дальше дорогих пальто и великолепных модных шляп – всего, что можно в изобилии найти под солнцем.

Несмотря на то что в середине дня множество тележек, нагруженных тюками и коробками, выстраивалось шеренгою у магазинов неподалеку от Апостолов и вдоль по сему критически узкому переулку порою спешили купцы, чтобы выписать свои чеки в банках, пока те не закрылись, все же улица, будучи по большей части отдана для простых складских целей, в общем-то не была сильно оживленной, это всегда было скорее уединенное и тихое местечко. Но час или два до заката и до десяти-одиннадцати утра она была по-настоящему тихой и пустынной, не считая, разве что, самих жителей Апостолов; а каждое воскресенье она представала улицей удивительного и поразительного покоя, где не было ничего, кроме длинной аллеи из шести-семи магазинов с жесткими железными ставнями, кои закрывали их с обоих выходов. Совершенно то же самое происходило и на другой улице, коя, как уже было сказано, пересекалась со складским переулком неподалеку от Апостолов. Ибо, несмотря на то что та улица действительно отличалась от последней, будучи оживленной из-за недорогих столовых для клерков, иностранных ресторанов и других прибежищ, созданных коммерцией, все же одно только жужжание на ней было ограничено деловыми часами; ночью она как вымирала, и там нельзя было встретить ни единой живой души, одни фонари горели; и по воскресеньям, идя по ней, казалось, что шествуешь по авеню из сфинксов.

Вот каким было нынешнее состояние древней церкви Апостолов, где на нижних этажах гудели немногочисленные оставшиеся конторы сомнительных адвокатов и где поэты, художники, бедняки и философы всех званий густо заселили верхние этажи. Таинственный профессор игры на флейте жил на одном из верхних этажей башни; и часто в тихие, лунные ночи высокие, благозвучные мелодии его флейты летели над крышами десяти тысяч складов вокруг башни, словно в былые времена, когда переливы малинового звона с колокольни плыли над фронтонами домов давно ушедшего поколения.

На третью ночь после своего прибытия в город Пьер в сумерках сидел у высокого окна в заднем здании Апостолов. Комната была убогой даже по меркам нищеты. Никакого ковра на полу, ни единой картины на стене; ничего, кроме низкой, длинной и весьма любопытного вида односпальной кровати, коя могла, возможно, служить убогим ложем бедному холостяку; широкий, голубой, крытый ситцем сундук; расшатанный, ревматический и древнейший стул красного дерева да широкая доска из крепчайшего виргинского дуба, около шести футов в длину, что лежала сверху на двух пустых, поставленных прямо бочонках из-под муки, придавленная сверху большой склянкой чернил, пучком незаточенных перьев, ножом для очинки перьев; папка да стопка писчей бумаги, все еще непереплетенная, помеченная штампом: «Линованная синяя».

На третью ночь там в полумраке сидел Пьер у высокого окна в нищенской комнате в заднем здании Апостолов. Ныне он пребывал в праздности, несомненно; в его руках ничего не было, но что-то, должно быть, лежало у него на сердце. Порою он пристально глазел на странную, ржавую, старую кровать. Она, казалось, обладала для него могущественной символичностью, да и была в высшей степени символична. Ибо это была старинная, изношенная, складная походная кровать его деда, дерзкого защитника форта, храброго капитана многих успешных кампаний. На этой самой походной кровати здесь, в палатке на поле боя, знаменитый старый генерал, со спокойным взглядом и сердцем воина, спал, но проснулся, чтобы пристегнуть к поясу свой рыцарский клинок, ибо то было благородное рыцарство, павшее от руки великого Пьера; в ином мире призраки его врагов хвастливо рассказывали о том, чья рука оборвала их жизнь.