Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Если зрелый человек со вкусом способен заметить картинность природного пейзажа, то он также остро различает то, что совсем не лишне здесь упомянуть ля повретэ [167] в социальном пейзаже. В глазах этакого человека со вкусом ничто не смотрится столь живописно рядом с разметанною соломенной крышею какого-нибудь коттеджа, нарисованного Гейнсборо [168] , чем свисающие грязными сосульками власы всегдашнего, отощавшего от голода нищего, вносящего разнообразие а ля повретэ в сии приятные небольшие кабинетные картины [169]светского толка, кои, тщательно покрытые лаком да вставленные в изящные рамки, висят в парадных покоях разума всех этих гуманистов, светских людей с отменным вкусом да любезных философов школы, именуемой «Компенсация» или «Оптимизм». Они убеждены, что нет почти никаких страданий на этом свете, а если какие-то все же и есть, то лишь служат для добавления изящных штрихов а ля повретэ в общую картину мира. Будьте спокойны! Господь озаботился помещением денег в банк для нас, джентльменов; для нас Он щедро устлал мир благословенным ковром летней зелени. Прочь, Гераклит! [170]Плач дождя всего-навсего вынудит нас раскрыть свои зонтики!

Но мы не имеем намерения уличать Пьера путем сей двусмысленной отсылки к ля повретэ старого фермера Миллторпа. Однако ни один человек не в силах полностью избавиться от своих слабостей. Не отдавая себе в том отчета, миссис Глендиннинг всегда была одной из тех любопытных приверженцев школы Оптимизма; и в свои мальчишеские годы Пьер не вполне избежал материнского пагубного влияния. Тем не менее, когда в иные ранние зимние вечера он часто забегал за Чарльзом в старый фермерский дом и встречал мучительно смущенную, худенькую, изможденную миссис Миллторп и грустно-любопытные, отчасти завистливые взгляды трех маленьких девочек, когда он стаивал на пороге, Пьер мог услышать низкие стоны пожилого, измученного жизнью человека, кои доносились из ниши, кою нельзя было заметить от двери; тогда у Пьера могли пробудиться какие-то слабые, полудетские подозрения о чем-то большем, чем чистое ля повретэ бедности, – некие подозрения о том, каково это – быть старым, и бедным, и изношенным, и ревматиком с дрожью предчувствия близкой смерти, да еще влачить такую жизнь, состоящую из крепнущей глухоты и холода! Слабые подозрения о том, каково это для того, кто, будучи юным, живо выпрыгивал из кровати, в нетерпении встретить первые лучи утреннего солнца и не потерять ни одной капли сладостной жизни, а теперь ненавидящего те самые солнечные лучи, кои он когда-то так горячо любил, который в своей постели поворачивается к ним спиной, чтобы избежать их, и все откладывающий тот шаг, который вернет его в унылый день, когда солнце видится не золотым, но медным, и небо – не голубым, а серым, и кровь в венах, как рейнское вино, кое смерть слишком долго откладывает, чтобы испить, становится водянистой и кислой.

Пьер не забыл, что растущая бедность Миллторпов была в то время, кое мы ныне рассматриваем в ретроспективе, сильно преувеличена сплетнями завсегдатаев постоялого двора «Черный лебедь» про определенную нравственную запущенность, коя бросала тень на фермера. «Старик слишком часто прикладывался к рюмке», – сказал как-то раз в присутствии Пьера старый малый с тонкой шеей, сопровождая свои слова аналогичным действием с полупустой рюмкой, кою держал в руке. Но хотя здоровье старого Миллторпа было подорвано, его лицо, каким бы печальным и худым оно ни было, не выдавало ни малейшего намека на пьянство, и неважно, в прошлом или в настоящем. Он никогда не был известен в округе как завсегдатай постоялого двора и редко покидал те несколько акров, кои возделывал вместе со своим сыном. И хотя, увы, будучи довольно бедным, он все же был самым пунктуальным и честным, оплачивая свои маленькие долги, исчисляемые шиллингами и пенсами в бакалейной лавке. И хотя, ей-богу, он имел множество шансов получить свои деньги – тот возможный заработок, который у него мог бы быть, – все же, как Пьер помнил, однажды осенью, когда у него была куплена свинья с черного входа особняка, старик ни словом не напоминал о деньгах вплоть до середины следующей зимы, и затем, когда он трясущимися пальцами взял серебро и сильно сжал его в кулаке, он сказал нетвердым голосом:

– Мне оно сейчас ни к чему, выплату можно было бы отложить еще на потом.

Случилось так, что, нечаянно услышав это, миссис Глендиннинг посмотрела на старика добрым и благосклонным взглядом, выражающим интерес к ля повретэ , и пробормотала: