Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Вот какие мысли, да еще множество других, казалось, сжали плотным кольцом душу этого влюбленного юного энтузиаста.

В иных человеческих сердцах всегда таится до времени некая темная, безумная прихоть, коя при тирании господствующего на сердце настроения приводит таких особ к тому, что они с безрассудною готовностью разрывают свои самые крепкие сердечные узы, сочтя их помехою к достижению той высшей цели, кою сие, господствующее на сердце настроение им насаждает, словно заправский тиран. Тогда кажется, что узы любви только понапрасну сковывают нас и что перед тем, как подняться на величественные высоты, мы прекрасно обойдемся без прощания с близкими; любое проявленье к нам нежности мы надменно отвергаем, нам кажется, что поцелуи домашних оставят на нас волдыри; и вот, оставя позади живые любящие сердца, мы тщетно ловим в объятия пустой и бестелесный воздух. Мы мним, что перестали быть смертными людьми, что уподобились бессмертным холостякам да богам, но повторяю вновь, мы, так же как и сами греческие боги, склонны спускаться обратно на землю; склонны вновь с радостью подчиняться любви; склонны вновь радостно преклонять свои боговидные головы на грудь, созданную из столь пленительной глины.

Устав от устойчивой земли, неутомимый мореход вырывается из всех любовных объятий и пускается в море, когда свирепствует штормовой ветер, дующий прочь от берега. Но во время долгих ночных вахт на другом конце света, когда океанская пучина тяжело поворачивается за палубой, моряку думается о том, что в этот самый миг над покинутым им деревенским домом родное солнце взошло высоко и много ясноглазых девушек – в зените своей красоты, как и солнце. Он проклинает судьбу, себя он проклинает, свое бездумное безумие, коему имя он сам. Ибо те, кто вкусил сладость знакомства с ними, затем стремится их оставить; в разлуке же они приходят ему в его мстительных снах.

Пьер был теперь тем самым богом, в ком незащищенным остается сердце, тем самым моряком, который ругал себя на чем свет стоит; тем самым мечтателем, погруженным во мстительные сны. Несмотря на то что в некоторых важных вопросах он не занимался самообманом и отважился назвать вещи своими именами, однако же, как только вставал вопрос о Люси, он принимался хитрить с самим собою. Но надо сказать, что Люси была связана с его необыкновенным замыслом сложнейшим морским узлом, ибо ему казалось немыслимым принять такое судьбоносное решение, не имея в поле зрения и этой пламенной любви. И вот, не зная, какова она, сия неведомая величина, или же боясь найти ее невзначай, Пьер, обдумывая свои планы, словно алгебраист, заменил настоящую Люси на условный символ – на некое неизвестное х , – и посему в его окончательном решении все еще стояло это неизвестное х , но отнюдь не живой образ Люси.

Теперь же, когда он воспрял от самоуничижения, поднявшись с пола в своей комнате, да воспрянул духом от довольно-таки глубокого душевного изнеможения, Пьер мнил, что подчинил себе свою мрачную судьбу вплоть до самого горизонта, что все его решения предельно ясны да приняты раз навсегда; и вот, наконец, в довершение всего в самые глубины его сердца вдруг проник живой и дышащий образ Люси. Пьер задохнулся; он пожирал ее глазами, ибо прекрасный воображаемый призрак, который столь долго был заживо погребен в его душе, казалось, наступал на него из своей могилы, и ее светлые волосы саваном окутывали ее до пят.

Тогда на какое-то время все второстепенное, что поглощало его внимание прежде – его мать, Изабелл, весь белый свет, – все поблекло, и лишь один выбор встал пред ним, один вопрос, который заключал в себе все: Люси или Бог?

Но тут мы откладываем перо в сторону. Иные безымянные битвы души не подлежат описанию, и не всякое горе должно обсуждать. Предоставим же двусмысленной череде событий мало-помалу поведать нам о своих двусмысленностях.

Оказавшись внутри Мальстрема [115], человек непременно закружится как волчок. Если вы ударите концом кия в наидлиннейшем возможном ряду бильярдных шаров тот шар, что к вам всего ближе, то самый дальний шар покатится в лузу, в то время как другие останутся, и при этом вы не прикасались к тому дальнему шару. Так и судьба, рассчитывая чрез целую вереницу поколений живых существ или же мыслей, обрушивает удар свой на ныне живущего. И тогда тщетно отрицает он порыв ветра, так как не чувствует на себе его дыхания, а до него и впрямь не долетало ни малейшего дуновения. Пьер же более не противился непреложной судьбе да свободной воле; это непреложная судьба и свобода воли вступали с ним в спор, и победу в дискуссии одержала непреложная судьба.