Уолдо Фрэнк - Смерть и рождение Дэвида Маркэнда

- Ловко это у меня вышло, - сказал он громко, перочинным ножом намазывая консервы на хлеб. - Придется, - он съел второе яблоко, придется изловчиться еще больше, чтобы не повторить этого. - Он рассмеялся: - Сейчас я не голоден, так что это решение ничего не стоит Потом: - Даже если я был голоден и голод заставил меня украсть, все же я совершил обман. Вот если б между Централией и Нью-Йорком были перерезаны провода и исчезла последняя возможность получить деньги в случае необходимости - тогда я действительно узнал бы голод. Завтра снова я буду голоден, но не потребую денег по телеграфу. - Откуда ты знаешь? - Может быть, я снова украду. - А если попадешься, станешь ли телеграфировать, чтобы тебя выручили?.. - Если бы провода были перерезаны... - Он заснул, смутно сознавая, что есть еще что-то, чего он не знает. Бродяга, простой рабочий знают то, чего не знает он; их взгляд на жизнь, даже на Иисуса Христа, и Юлия Цезаря, и Шекспира... как-то ближе к истине.

На следующее утро он вошел в кухню и сказал миссис Шилл, что уезжает.

- Попытаю счастья в деревне.

- Господь с вами, голубчик! Ведь хлеб уже убран.

- Я знаю. Все равно, попробую. В деревне мне лучше.

Она заставила его сесть и в последний раз накормила сытным завтраком.

Когда он встал, чтобы проститься, и надел пальто, она сунула ему в карман большой кусок хлеба и два яблока.

- Закусите в дороге. И да хранит вас господь. - В ее тоне была торжественность и в то же время уверенность, как будто она знала, что господь не нуждается в напоминании.

Красный платок, закрывавший всегда ее голову, сполз; среди курчавых спутанных волос Маркэнд увидел язву... не рану, но гнойную язву, знак какой-то болезни в крови. Он вздрогнул. А она широко улыбалась во все лицо: "Да хранит вас господь". В злости на самого себя, он подошел к женщине ближе, взял обе ее руки в свои и поблагодарил ее. Он был уверен... почти уверен... что она не заметила, как он вздрогнул.

Он шел среди прерии, держа в руках хлеб миссис Шилл и борясь со своим отвращением. От мысли, что она, может быть, заметила, тускнел золотистый свет дня. Он видел перед собой женщину, утолившую его голод. - Она - часть тебя самого, ибо она накормила тебя. Ты не можешь отделить ее руки от пищи, которую ты принимал из ее рук, не можешь отделить эти руки от ее больного тела... Он не видел прерии, он видел только гноящуюся язву. Он заставил себя приблизиться к ней, заставил свои глаза притронуться к язве. И отвращение исчезло. И гноящаяся язва придвигалась все ближе, пока не заполнила все перед его глазами. Язва застила свет дня... золотого дня прерий, по которым он шел.

Стэн Польдевич лежал, вытянувшись на кровати. Фонари преследователей пересекались в окнах, раздирали на части темноту его дома; когда один луч нащупал Клару в ее углу, он с трудом удержался, чтобы не крикнуть; казалось, свет фонарей заставил померкнуть свет, исходивший от ребенка. Он слышал, как Кристина отказывалась впустить толпу, слышал, как они требовали "польского ублюдка". Когда он услыхал: "Ты сама шлиха", мужество его покинуло.

Наконец она пришла, разгоряченная, к его постели, обняла его, но он оставался холодным. Она поцеловала его; он оставался холодным. Не раздеваясь, она легла рядом с ним, тесно прижавшись любимым телом, не встревоженная его холодностью, потому что она знала, что он любит ее. И так она уснула.

Клара не шевелилась. Может быть, их ненависть убила ее? Осторожно, чтобы не разбудить Кристину, Стэн встал и подошел к постели девочки. Она лежала на спине и ровно дышала. Одну ручку она закинула за голову. Когда она была совсем маленькая, во сне она закидывала так обе ручки, теперь только одну; скоро она будет спать, опустив обе вдоль тела: она становится старше. Он вернулся к жене; когда он захотел вытащить из-под нее одеяло, чтобы укрыть ее, она села и раскрыла глаза, но не проснулась. Во сне она снова попыталась обнять его, но он уложил ее и укутал одеялом. Он переоделся в свой праздничный костюм, взял шляпу и пальто и ушел.

В большом городе много иностранцев, и ненависть к ним не так велика: можно быть поляком и все же оставаться человеком - в большом городе. Кристина не любила Нью-Йорка, она всегда говорила, что он вреден Стану из-за его кашля. Но в Клирдене он не мог больше жить, после того как его жену назвали шлюхой. Он найдет себе место повара, снимет маленькую меблированную квартирку и выпишет Кристину и Клару. Она поймет, чего он хочет; она знает все его мысли и доверяет ему.

Когда на следующий вечер он сошел с поезда, изумление охватило его. Во мраке, под стук молотков и рев пламени среди камней, рельсовый путь уводил... к неожиданно возникавшим мраморным высям, а внизу копошились маленькие человечки. Он был смущен и озадачен. - Я не к месту здесь. - Ему захотелось убежать назад. Но Кристина, верно, сказала себе: "Стэн уехал в Нью-Йорк искать места. Завтра я получу от него весточку. Он много раз хотел это сделать, но я говорила "нет". На этот раз он прав".