Роже Гар - Семья Тибо (Том 3)

Жуслен покачал головой.

- Я был яростным дрейфусаром, - сказал он вместо ответа.

Антуан, который, казалось, был чем-то занят за письменным столом, круто повернулся.

- Вопрос поставлен неверно, - произнес он резко. Не переставая говорить, он встал и, глядя на брата, вышел один на середину комнаты. Демократическое правительство, каким является наше правительство, - пусть даже его политика и оспаривается оппозиционным меньшинством, - стоит у власти только потому, что оно законно представляет волю большинства. Вот этой-то коллективной воле нации и подчиняется мобилизованный, когда он идет на призывной пункт, - независимо от его личного мнения о политике правительства, стоящего у власти!

- Ты ссылаешься на большинство! - сказал Штудлер. - Но ведь большинство граждан, - чтобы не сказать - все без исключения, - хочет сейчас, чтобы войны не было.

Жак заговорил снова.

- Во имя чего, - спросил он, неловко избегая прямо обращаться к брату и стараясь все время смотреть на Жуслена, - во имя чего станет это большинство жертвовать продуманными, законными принципами и ставить покорность гражданина выше самых священных своих убеждений?

- Во имя чего? - вскричал Руа, внезапно выпрямившись, словно он получил пощечину.

- Чего? - как эхо, отозвался голос г-на Шаля.

- Во имя общественного договора, - твердо произнес Антуан.

Руа посмотрел на Жака, потом на Штудлера, точно ожидая, чтобы они возразили. Затем он пожал плечами, круто повернулся, быстро подошел к креслу, стоявшему далеко, в амбразуре одного из окон, и уселся спиной к говорившим.

Антуан, опустив глаза, нервно помешивал ложечкой в чашке и, казалось, ушел в себя.

Наступило молчание, которое нарушил Жуслен.

- Я очень хорошо вас понимаю, патрон, - сказал он мягко, - и, пожалуй, в итоге думаю то же, что и вы... Для нас, для нашего поколения, поколения зрелых людей, современное общество, несмотря на его недостатки, это все же реальность. Это готовый и относительно прочный фундамент, построенный предыдущими поколениями и оставленный ими нам, фундамент, на котором и мы, в свою очередь, нашли свое равновесие... Я тоже отдаю себе в этом отчет, и очень ясный.

- Вот именно, - произнес Антуан. Не поднимая головы, он продолжал вертеть ложку. - Каждый из нас в отдельности - существо слабое, одинокое, беспомощное. Нашей силой, - во всяком случае, большей частью этой силы, возможностью плодотворно применять эту силу, - мы обязаны социальной группировке, которая нас объединяет, которая приводит в систему наши индивидуальные энергии. И при современном состоянии мира это для нас не миф. Это нечто определенное, ограниченное в пространстве. И это называется Франция...

Он говорил медленно, грустным, но твердым тоном, словно все это было давно продумано им и он рад был случаю высказаться.

- Все мы - члены одного национального общества, и на практике все мы ему подчиняемся. Между нами и этим сообществом, которое позволяет нам быть тем, что мы есть, жить почти в полной безопасности и устраивать в его рамках нашу жизнь - жизнь цивилизованных людей, - между нами и им уже тысячелетия существует общепризнанная связь, договор - договор, который обязывает нас всех! Тут не может быть вопроса о выборе, это непреложный факт... До тех пор, пока люди будут жить в обществе, отдельные личности не смогут, мне кажется, по собственной прихоти считать себя свободными от своих обязанностей по отношению к обществу, которое их охраняет и благами которого они пользуются.

- Не все! - отрезал Штудлер.

Антуан окинул его быстрым взглядом.

- Все! Быть может, в неравной степени, но все! И ты и я, пролетарий и буржуа, и официант и метрдотель! Поскольку мы родились членами этого сообщества, все мы заняли в нем место, из которого каждый из нас ежедневно извлекает выгоду. Выгоду, требующую взамен соблюдения общественного договора. И одно из первых условий этого договора требует от нас соблюдения законов сообщества и подчинения им даже в том случае, если в результате наших свободных индивидуальных рассуждений, эти законы порой и кажутся нам несправедливыми. Отбросить эти обязательства - значило бы подорвать фундамент учреждений, которые делают такое национальное сообщество, как Франция, устойчивым, живым организмом. Это значило бы расшатать общественное здание.

- Да! - вполголоса произнес Жак.

- И больше того, - продолжал Антуан гневным тоном, - это значило бы поступать безрассудно: это значило бы действовать против истинных интересов индивидуума, потому что беспорядок, который явился бы следствием этого анархического бунта, имел бы для индивидуума бесконечно более злосчастные последствия, нежели его подчинение законам, - даже если эти законы имеют недостатки.