Роже Гар - Семья Тибо (Том 3)

Антуан молчал. Что он мог сказать? Слушая г-жу де Фонтанен, он вспомнил, как Женни болела в детстве менингитом и как пастор Грегори "чудом спас ее". И еще он вспомнил шутку доктора Филипа: "С людьми обычно случаются именно такие чудеса, которых они заслуживают".

Госпожа де Фонтанен некоторое время сидела молча. Затем взялась за шитье. Но прежде чем сделать первый стежок, взглянула через очки - она вынула их из письменного стола - на фотографию Женни с Жан-Полем.

- Вы еще ничего не сказали о нашем мальчике. Какой он, по-вашему?

- Чудесный.

- Правда? - подхватила она торжествующим тоном. - Даниэль приводит его ко мне по воскресеньям. И каждый раз я удивляюсь, как он вырос, возмужал. Даниэль жалуется, что это трудный ребенок, непослушный. Но что удивительного, если у маленького есть характер? И потом, мальчик должен быть энергичным, волевым... Я вижу, вы со мной согласны! - лукаво добавила она. Мы с ним встречаемся редко, и поверьте, мне это нелегко. Но ведь малыш меньше нуждается во мне, чем мои больные... - И как поток, на минуту отклонившийся от своего пути, возвращается в прежнее русло, так и она снова заговорила о своем госпитале.

Антуан молча кивал головой, ему не хотелось отвечать; он боялся приступа кашля. В очках она выглядела совсем старухой. "Цвет лица, как у сердечницы", - снова подумалось ему.

Держалась она очень прямо, не опираясь о спинку кресла, и неторопливо клала стежок за стежком. С величественным и непринужденным видом она рассказывала Антуану, как поставлено дело в ее госпитале, как велика ее ответственность и сколько у нее забот.

"Нет худа без добра, - думал Антуан. - Таким вот женщинам, в таком возрасте, война дала своего рода нечаянное счастье - возможность деятельности на благо общества, возможность отдаться чему-то целиком, радость властвовать в атмосфере всеобщей признательности..."

И, как будто угадав его мысль, г-жа де Фонтанен произнесла:

- О, я не жалуюсь! Как ни тяжко подчас мое бремя, оно стало мне необходимо. Я не представляю себе, как я смогу жить той жизнью, которую вела когда-то. Теперь я чувствую потребность быть полезной. - Она улыбнулась. Знаете что? Давайте откроем - потом, конечно, - клинику для ваших больных, и я буду ею руководить! - И тут же поспешно добавила: - Вместе с Николь, вместе с Жизель... И с Женни, быть может... Я думаю, это вполне возможно... Правда?

Антуан любезно откликнулся:

- Конечно, вполне возможно!

Помолчав немного, она продолжала:

- Женни тоже должна иметь в жизни какое-то занятие. - Она вздохнула и, даже не пытаясь объяснить тайный ход своих мыслей, добавила: - Бедный Жак. Никогда не забуду нашу последнюю встречу...

Она снова замолчала. Ей вспомнилось возвращение из Вены после мобилизации. Но она умела как никто отгонять прочь тяжелые воспоминания. Она поднесла руку ко лбу, откинула мешавшую прядь седых волос. Каковы бы ни были ее чувства, в эту минуту она решила поговорить с Антуаном о том, что лежало у нее на сердце.

- Мы должны верить в высший разум, - заговорила она снова (поучительным и любезным тоном, который, казалось, означал: "Только не перебивайте меня, пожалуйста"). - Мы должны принимать то, чего возжелал господь. И смерть вашего брата также свершилась по воле господней. - Она задумалась и лишь потом высказала затаенную мысль: - Эта любовь была обречена на самые горшие страдания. И для него, и для нее. Простите, что я так говорю.

- Я с вами совершенно согласен, - живо отозвался Антуан. - Если бы Жак остался жив, их совместная жизнь превратилась бы в ад.

Госпожа Фонтанен посмотрела на него довольным взглядом, одобрительно кивнула и взялась за шитье.

Потом заговорила снова:

- Я не хочу кривить душой и признаюсь, все это... причиняло мне огромные страдания... В тот день, когда я узнала, что у Женни будет ребенок...

Антуан часто думал как раз об этом. И когда г-жа де Фонтанен взглянула на него, он в знак внимания молча опустил веки.

- О, вовсе не из-за того, - произнесла она быстро, боясь, что ее слова могут быть ложно истолкованы, - что он рожден вне брака... Нет... Не столько из-за этого. Особенно меня угнетала мысль, что эта трагедия оставит след в нашей жизни, оставит вечное о себе напоминание... Я ведь моту говорить с вами откровенно. Я часто думала: "Жизнь Женни испорчена безвозвратно... Это возмездие! Fiat*..." Но, друг мой, я ошибалась. От недостатка веры. Промысл господень никому не ведом. Пути его неисповедимы, доброта его бесконечна. То, что я считала карой, испытанием, посланным нам, напротив, стало божественной благодатью... знаком прощения. Источником радости... И в самом деле, за что было господу их карать? Разве не знал он лучше, чем мы, что не было зла в их увлечении? И что сердца этих двух детей пребывали чистыми и целомудренными даже в грехе?