Роже Гар - Семья Тибо (Том 3)

Но, собираясь переступить порог, он вдруг взбунтовался и резко обернулся. Глаза Пилота были устремлены на него; они горели сейчас былым огнем; взгляд был пристальный, словно удивленный, но по-прежнему загадочный.

- Приходи ко мне завтра, - сказал тогда Мейнестрель очень быстро. (Голос тоже обрел свой прежний тембр, свою твердость, свою звучность.) Завтра около полудня. В одиннадцать. И скройся. Понимаешь? Не показывайся. Никому! Пусть никто здесь не знает, что ты приехал. - Его лицо вдруг осветилось самой неожиданной, самой нежной улыбкой. - До завтра, малыш.

"Да, - сказал он себе, как только закрылась дверь за Жаком. - В конце концов, почему бы и нет?.."

Не то чтобы он верил в возможность успеха этого сумасбродного проекта. Братание неприятельских армий! Может быть, позже, после долгих месяцев страданий, резни!.. Но хорошо все, что может деморализовать, бросить семена возмущения...

"И я прекрасно понимаю этого мальчика, он тоже хочет получить свою долю, умереть героем..."

Он встал, запер дверь на задвижку и сделал несколько шагов по комнате.

"Подходящий случай... - подумал он, снова ложась на кровать. - Быть может, представляется возможность... Выход!.."

LXXIX

Жак прислоняется головой к деревянной перегородке. Грохот поезда проникает в его тело, разливается в нем, возбуждает. В этом купе третьего класса он один. Несмотря на открытые окна - температура раскаленной печи. Весь мокрый от пота, он выбрал скамейку на теневой стороне... Теперь уже не шум поезда отдается в его ушах, а гудение мотора... Высоко в небе аэроплан... Сотни, тысячи белых листочков разлетаются в пространстве...

Струя воздуха, овевающая его лоб, горяча, но колыхание шторы создает иллюзию прохлады. Напротив него подскакивает при каждом толчке его саквояж: желтый парусиновый саквояж, выцветший, туго набитый, словно котомка пилигрима, - старый товарищ, который не изменил и в последнем путешествии... Жак наспех засунул в него кое-какие бумаги, немного белья, что попало, без разбора, с полнейшим равнодушием. Он и так едва успел на экспресс. Подчиняясь инструкциям Мейнестреля, он выехал из Женевы, собравшись в один час, никому не оставив адреса, ни с кем не повидавшись. Он ничего не ел с самого утра, не успел даже купить папирос на вокзале. Ничего. Зато он уехал. И на этот раз это действительно отъезд: одинокий, безымянный, - без возврата. Не будь этой жары, этих раздражающих мух, этого грохота, бьющего по черепу, словно молот по наковальне, он чувствовал бы себя спокойным. Спокойным и сильным. Тревога, отчаяние, пережитые за последние дни, остались позади.

Он на секунду закрывает глаза. Но тут же открывает их снова. Чтобы вновь пережить свою мечту, ему незачем углубляться в себя...

Он проносится над самыми гребнями холмов, спускается к синим долинам, пролетает над лугами, лесами, над городами... Он сидит в кабине позади Мейнестреля. У его ног - груда воззваний. Мейнестрель подает знак. Аэроплан приблизился к земле. Внизу - синие шинели, красные штаны, мундиры feldgrau...* Жак нагибается, хватает охапку листовок, бросает вниз. Мотор гудит. Аэроплан летит в лучах солнца. Жак нагибается, выпрямляется, безостановочно сбрасывает тучу белых бабочек. Мейнестрель смотрит на него через плечо. Он смеется!

Мейнестрель... Мейнестрель - это стержень, вокруг которого вращается мысль Жака о его миссии.

______________

* Защитного цвета (нем.).

Жак только что от него. Как не похож был сегодняшний Мейнестрель на вчерашнего! Прежний вождь! Разогнувшаяся спина, точные, быстрые движения. Аккуратно одет, обут: он только что выходил куда-то. И в первую же минуту эта торжествующая улыбка! "Дело идет на лад! Нам повезло. Все обойдется легче, чем я предполагал. Мы сможем вылететь через три дня". Мы? Жак, еще не решаясь понять, пробормотал несколько невнятных слов: "...есть люди, чья жизнь слишком драгоценна... Они являются душой организации... рисковать ими было бы преступно..." Но Пилот взглядом оборвал его; движение плеч, сопровождавшее этот жесткий взгляд и смягчавшее его, казалось, говорило: "Я никуда больше не гожусь и никому не нужен..." Затем он выпрямился и быстро заговорил: "Без фраз, малыш... Ты должен немедленно уехать в Базель. По многим причинам. Поднявшись над границей, наш аэроплан сейчас же окажется в Эльзасе. Каждому своя задача: я готовлю птицу, ты - листовки. Прежде всего надо составить текст. Трудно - но, очевидно, ты уже думал над этим. Затем отпечатать его. Для этого - Платнер. Ты незнаком с ним? Вот записка. Он владелец книжного магазина на Грейфенгассе. У него есть типография, надежные люди. Там все говорят по-немецки не хуже, чем по-французски. Они переведут твое воззвание. За несколько ночей они отпечатают тебе миллион экземпляров на двух языках. На всякий случай пусть все будет готово к субботе. Полных три дня. Успеть можно... Не пиши писем. Ни мне и ни кому другому: за корреспонденцией следят. Если что-нибудь случится, я дам тебе знать через кого-либо из знакомых. Адрес здесь, в этом конверте. Вместе с другими точными инструкциями. И несколько карт... Нет, оставь! Ты рассмотришь это в дороге... Итак, встретимся на границе. Пункт, день и час будут назначены мной... Согласен? - Только теперь его лицо смягчилось и голос слегка дрогнул: - Так вот, есть подходящий поезд на Базель в половине первого. - Он подошел ближе и положил обе руки на плечи Жака: - Благодарю... Ты оказываешь мне большую услугу..." Его взгляд затуманился. Секунду Жаку казалось, что сейчас Мейнестрель обнимет его. Но Пилот, напротив, резким движением отдернул руки. "Я неизбежно кончил бы идиотским поступком. А этот может, по крайней мере, оказаться полезным. - И, прихрамывая, он подтолкнул Жака к двери: - Опоздаешь на поезд. До скорого свидания!"