Роже Гар - Семья Тибо (Том 3)

Вдруг она сказала:

- Ты бы взял ее с собой?

- Кого? Твою мать? - Он колебался с четверть секунды. - Да, если ты считаешь... Конечно... А почему ты?.. Ты думаешь, она захочет поехать с нами?

- Не знаю... - ответила Женни поспешно. - Скорее, нет... Но, в конце концов, надо все предусмотреть... - Она замолчала и слабо улыбнулась. Спасибо! - сказала она. - Где мы встретимся?

- Так ты не хочешь, чтобы я зашел за тобой сюда?

- Нет.

- А твой багаж?

- Он будет невелик.

- Ты сможешь донести его одна до трамвая?

- Да.

- А мои документы? Пакет, который я оставил тогда в твоей комнате...

- Я положу его в мои вещи.

- Хорошо, тогда приезжай прямо на Лионский вокзал... В котором часу?

Она подумала.

- В два часа; самое позднее - в половине третьего.

- Я буду ждать тебя в буфете, хорошо? Мы сможем до отхода поезда оставить там твой чемодан.

Она подошла к нему, сжала его лицо ладонями. "Любимый!" - подумала она. Она медленно погрузила свой страстный взгляд в глаза Жака и смотрела так, пока их губы не слились.

Она высвободилась первая.

- Иди, - сказала она. Ее голос, лицо выдавали крайнее нервное напряжение и усталость. - А я пойду к маме. Я поговорю с ней, скажу ей все.

LXXVI

Едва успев выбежать из квартиры, Жак, вновь охваченный тем самым волнением, которое после посещения редакции "Этандар" вызвало в нем столь сильное желание побыть одному, на секунду задумался: какую же это вещь неотложную вещь - ему предстояло сделать? И вдруг слова Мурлана снова прозвучали в его ушах: "Быть может, достаточно было бы какого-нибудь пустяка... Если бы вдруг внезапная вспышка сознания разорвала эту толщу лжи, разделяющую две армии..."

Ослепительный свет вдруг заснял перед ним: "Разделяющую две армии..." Эта мысль встала перед ним с такой силой, с такой отчетливостью, что у него закружилась голова, и он остановился посреди лестницы, опершись рукой о перила; сердце его учащенно забилось от прилива отваги и надежды... Замысел, уже несколько часов бродивший в его мозгу неосознанным, вдруг озарился ярким светом и завладел всем его существом. То была не смутная фантазия, не искушение пустого мечтателя, нет: то, что внезапно приняло в нем определенную форму, было точным планом определенного индивидуального действия, одною из тех навязчивых идей, какие втайне возникают иногда в уме анархистов. Теперь он знал, зачем едет в Швейцарию и что подготовит там! Он знал, каким реальным актом, решительным, ни с кем не разделенным актом, сможет наконец после стольких дней бездействия и бесплодной тоски начать борьбу за то, во что он верил, и воспрепятствовать войне! Актом, для свершения которого, без сомнения, придется пожертвовать собой. Это он понял в первую же минуту и принял без рисовки, даже не сознавая своего мужества, движимый только мистической верой в то, что это действие, ради которого он готов был отдать свою жизнь, является сейчас единственным и последним средством пробудить сознание масс, резко изменить ход событий и нанести поражение силам, объединившимся против народов, против Братства и Справедливости.

Он совершенно забыл о возвращении г-жи де Фонтанен, о своем странном визите к ней; забыл даже о Женни.

Она - наоборот... Прежде чем вернуться в комнату матери, она проскользнула на балкон, чтобы посмотреть на Жака, когда он выйдет из дома, и уже беспокоилась, что его так долго нет. Наконец она увидела его: он вышел из ворот и, не обращая внимания на прохожих, на обозы, загромождавшие мостовую, бросился, словно одержимый, в сторону бульвара Сен-Мишель. Она следила за ним взглядом до тех пор, пока он не исчез. Но он не обернулся.

Оставшись одна, г-жа де Фонтанен прислонилась головой к спинке кресла и несколько минут сидела в каком-то оцепенении. Мысли ее были неопределенны и смутны, но все, что она чувствовала, выразилось в одной туманной фразе, которую она удрученно повторяла про себя: "Из этого не может выйти ничего хорошего..." Она продолжала видеть перед собой Жака и Женни, стоящих рядом, похожих на два ствола, растущих из одного корня. Затем по невольной ассоциации она вдруг увидела перед собой строгую гостиную своего отца и в амбразуре окна стройного, молодого Жерома в отделанной черным шнуром светлой визитке - своего жениха Жерома, который улыбался с победоносным видом. С какой уверенностью они устремлялись тогда к будущему, - они тоже! Как упорно противостояли семье они оба! Какой непобедимой ощущала она себя рядом с ним!.. Она вдруг вспомнила свою прежнюю экзальтацию, свои иллюзии, свою уверенность в том, что ее ждет счастье, в том, что они первые познали такие восторги. И вместо того, чтобы при этом насмешливом, всплывшем в ее душе воспоминании испытать чувство горечи или хотя бы грусти, она вся просветлела, словно жизнь сдержала свое обещание счастья.