Валентина Немова - Изъято при обыске

Неказистый внешне, был он прекрасен, когда говорил — содержательно, убедительно, ярко, вдохновенно, без всяких шпаргалок, экспромтом. Не каждый писатель, даже большой мастер письменной речи, может так, в совершенстве, владеть речью устной. С тем, что он утверждал, невозможно было не соглашаться. Его доброта, честность, смелость, сочувствие простому человеку, издерганному повседневными заботами, неустроенностью в быту, изнуренному непосильным трудом, преследуемому несправедливостью, тиранией начальства по месту службы, увлекали нас, молодых, вызывали на откровенность. Мы охотно рассказывали ему о себе, о своих делах, неприятностях. Наши сетования на жизнь, принимая на себя чужую боль, он так вдумчиво, внимательно выслушивал, время от времени жалостливо, со сдержанным вздохом откликаясь: да, да… Это, мол, верно, так бывает, я такое тоже видел. И приходил на помощь каждому из нас, кто в этом нуждался.

И всего-то он старше меня на 7 лет. Но в молодости разница эта кажется огромной. И неспроста. Когда началась война, я пошла в первый класс. А он, окончив ремесленное училище, начал работать на коксохиме ММК. Отца у него уже тогда не было. Жили вдвоем с матерью, терпели нужду. Нелегко жилось нам, Немовым, когда отец был единственным в семье кормильцем. Но мои трудности не шли в сравнение с теми, что выпали на его долю, когда он был еще подростком.

Он был там, где мой отец, где в дыму, в чаду, в огне сгорают люди, а я как бы за их спиной, у них под крылышком. Но эти испытания, хотя и подорвали его здоровье (как и мой отец, с юности страдает он какой-то сердечной болезнью), в то же время пошли ему на пользу: закалили и просветили. До срока вступив в мир взрослых, он рано узнал жизнь и в себе разобрался гораздо раньше, чем я. Окончив среднюю школу, я долго металась в выборе профессии, в том, что хочу писать, никому не признавалась (боялась: засмеют). Он же, окончив ШРМ, затем проучившись всего год в пединституте, бросил его, поехал в Москву и поступил в литинститут. У него хватило на это характера, смелости и таланта. И вот, в 27 лет, он уже сам писатель и других этому делу учит. А я? Когда стану писателем? И добьюсь ли этого когда-нибудь? Через год, окончив институт, я должна буду идти работать в школу. Это отвлечет меня, наверное, от творчества. Ведь трудиться надо будет не как-нибудь, а как следует…

Сколько он знал! Как старался передать нам, своим питомцам, эти познания, ничуть не опасаясь вырастить в ком-либо из нас себе конкурента. Многих писателей я встречала позднее на своем жизненном пути, но такого бескорыстного, открытого человека среди них не видела никогда. Словом, это был идеал для меня и для других, кто у него учился. Правда, не для всех, как потом выяснилось. Кто-то завидовал ему, тайком ненавидел и несколько лет спустя причинил много зла.

Наши занятия проходили в старом здании Дворца культуры металлургов, где литобъединению представлена была небольшая комната. Засиживались мы в ней порою дотемна (ведь счастливые часов не наблюдают). Когда же наконец, спохватившись, Николай Павлович объявлял, что "урок окончен", мы не разбегались кто куда, а, стараясь продлить время общения с учителем, увязывались за ним и, обступив его со всех сторон, как телохранители, провожали до самого подъезда дома, где он жил с семьей.

Всю дорогу, поддерживая беседу с нами, он говорил. Иногда бывало так: вдруг остановится посредине улицы, повернется к нам лицом и развивает только что пришедшую ему на ум мысль, потешно крутя над крупной своей головой короткими руками. Но даже и то, что было смешно и забавно в нем, казалось нам симпатичным и милым. Если было не слишком поздно, мы всей шумной оравой вваливались в его квартиру, и наше занятие продолжалось уже в присутствии жены Николая Павловича Тани, которая частенько сопровождала мужа, когда он шел на работу во Дворец.

Чем ближе узнавала я Воронова, тем больше убеждалась: он именно такой, каким характеризовала его мне моя старшая сестра в тот день, когда состоялось мое знакомство с ним.

Надо сказать, что из всех своих учеников Воронов выделял меня. Я тогда как-никак почти что закончила институт, литфак. Кое-какая теоретическая подготовка у меня уже была. Другие, в основном рабочие люди, не имели и этого. Кроме того, он поощрял мою прямоту и смелость в оценке трудов моих товарищей по перу, если можно в данном случае так громко выразиться. Должно быть, он сам, боясь обидеть начинающих авторов, всегда старался отзываться о них помягче, находил что-то положительное в их работах. В общем не забывал, что он здесь не только писатель, но и педагог. Но резкость была порой просто необходима, когда на занятия нашего кружка являлись совершенно бездарные, случайные люди. Тогда вместо Николая Павловича выступала я. И очень гордилась, если после моего выступления руководителю оставалось совсем немного добавить. Не помню уже, он назначал меня или другие выбирали, но все годы, пока я посещала литобъединение, была я в нем старостой. И вот что мне кажется странным: почти все без исключения юноши (девушек среди нас было очень мало), которых я так беспощадно критиковала, были в меня влюблены, посвящали мне лирические стихи, которые я не удосуживалась даже сохранять, кроме одного — двух. Вот лучшее из них.