Валентина Немова - Изъято при обыске

Дело было зимой. Мы шли по утоптанной тропинке. Шапка с головы посрамленного парня слетела и покатилась с горки. Меня этот поступок, необычный для всегда такого сдержанного учителя, привел в восторг. Терпеть не могу мужчин, которые, добившись чего-то в жизни и страшно этим дорожа, и присмирев, позволяют, выдавая собственную трусость за воспитанность, публично оскорблять себя. При таких представителях сильного пола могут задеть и женщину. Если же мужчина готов постоять, при любых обстоятельствах, за свою честь, он, безусловно, и женщину не даст в обиду…

Курочкин, не получив поддержки ни с чьей стороны (с нами шло еще несколько человек), подхватив свою шапку, откололся от нас, что-то ворча сердито себе под нос. А я, как начала хохотать на улице, выражая таким образом одобрение находчивости Воронова, так и не смогла успокоиться, оставшись с ним наедине. Он меня целует. А я смеюсь. Возможно, от смущения, как в первый вечер с Женькой. А может быть, смехом этим вызывающим давала я соблазнителю своему понять, что не отношусь всерьез к тому, что происходит, что у этих наших с ним поцелуев не может быть никакого продолжения ни завтра, ни послезавтра — никогда!

Наверное, не пожелал он согласиться с этим моим подтекстом. Мужчины ведь очень поперечный народ: зови — не идут. Гони — они тут как тут… На следующий день после этой веселой истории Николай Павлович пришел ко мне на работу (тогда я работала уже в библиотеке, в читальном зале, он же и помог мне туда устроиться, когда я в первый раз ушла из школы). В душе я даже вздрогнула, вдруг увидев его перед своим столом, заваленным газетами и журналами. Но, повернув голову, заметила входящую в зал Таню и страшно обрадовалась. Она освободила меня от тягостной необходимости вступать в какие бы то ни было обсуждения вчерашних событий. Я постаралась, конечно, скрыть как свой испуг, так и свое ликование. К тому же надо было еще посмотреть, как поведет себя жена человека, который накануне пришел домой поздно, не совсем трезвый и неизвестно с кем был. Но надо отдать должное Тане, на этот раз она вела себя достойно и не упрекнула меня ни в чем.

Взяв какую-то книгу, они ушли. Таня впереди, он, как непослушный ребенок — увалень, сзади. Я пошла проводить их до выхода из библиотеки. И вот ведь проказник: пока жена перед зеркалом надевала пальто, успел-таки шепнуть мне комплимент, назвав меня почему-то француженкой…

Не берусь я сейчас судить о том, было у меня тогда подспудное, не вполне осознанное чувство к нему или нет. Признаюсь в одном: вспоминая тот вечер, его заманивающие слова, поцелуи, говоря сама себе:

— Какая же ты была молодец, что не потеряла головы и не распустила себя…

И Николай Павлович, надеюсь, пусть не в то время, а через несколько лет или даже месяцев отдал должное моей непреклонности. Ведь теперь, после всего, что позднее произошло, как день, стало ясно: оберегая в ту пору чистоту наших отношений с Вороновым, я сохранила свою, и наверное, его жизнь. А что может быть человеку дороже его собственной жизни? Ради известности, думаю, глупо отказаться от нее.

Как посмотришь в наши дни, когда все тайное становится явным, на тех (я имею ввиду людей творческого труда), кто ради известности жертвовал — не жизнью, разумеется, а чем-то другим, по их мнению, менее важным, на их славу, обернувшуюся вдруг позором, и нисколько не позавидуешь их былому успеху…

Но не буду забегать вперед. Надо же рассказать о том, как окончив педагогический, пыталась я поступить в литературный. И до чего же я была в юности беспечной и самоуверенной! Не удосужилась даже заранее обзавестись писательской рекомендацией, которая, как известно, совершенно необходима при поступлении в этот, единственный в стране, готовящий писателей вуз. А когда пришло время собираться в дорогу, Воронова, который обещал дать мне такую рекомендацию, в городе не оказалось. Так и отправилась я в Москву, вооружившись все тою же своею пьесой, главная героиня которой никак не хотела переделываться, тем более не желал становиться мягче, терпимее ее отец, проклинающий коммунистов — "болтунов" и "савоськину" власть, установившую в государстве такой несправедливый порядок, что "министр получает тысячи, а простой труженник — гроши".

Воображаю, какое впечатление на экзаменационную комиссию произвели его монологи и реплики. Ведь шел тогда всего-навсего 1954 год. Культ личности Сталина не был пока разоблачен, и даже маститые писатели пикнуть не смели о социальном неравенстве в обществе.