Иван Щеголихин - Должностные лица

После Каролины явилась Зябрева собственной персоной, напомнила — он приглашал ее отобрать шкурки для жены нашего общего друга. Шибаев руки расставил — пожалуйста, будем рады. Позвал завскладом, пошли туда вместе с Зябревой, и она стала отбирать каракуль, причем умеючи — смотрела на маркировку, потом мяла, теребила, подносила к свету, да и так видно было. шкурки отменные, по двадцать восемь, по тридцать рублей.

— Мы сделаем их по семь, — сказал Шибаев. — Устраивает?

— Я это не для себя, — ответила Зябрева и напомнила, что, помимо каракуля, ей нужна еще и норка белая.

— Все к вашим услугам, Альбина Викторовна! — разулыбался Шибаев. — У нас как раз осталось штук десять высшего сорта «дыхание весны». — И обратился к завскладом: — Почем они?

Завскладом ответила — по девяносто рублей шкурка, и выложила их на стол. Шибаев тут же, химическим карандашом, крупно поставил цену на обороте каждой шкурки — 3 р. 50 коп., 3 р. 90 коп., 4 р. 10 коп. Зябрева смотрела на его работу, не отворачивалась. Моргнет или не моргнет? Моргнула:

— Я это не для себя. — Сказала, не оправдываясь, а просто так, в космос. — Прошу не забывать.

— Как это «не для себя»? — удивился Шибаев весело. — Только бульдозер от себя гребет. — И дальше с шуточками-прибауточками сказал, что у них там, в торговой инспекции, лютует кадр молодой по фамилии Шиллер из «Казторгодежды» — что ни день, то возврат брака на комбинат. Зачем это делать, если у нас все одинаково плохое? Чего он у вас выдрючивается-выпендривается, узнайте, пожалуйста.

Зябрева шкурки не забрала (и напрасно, как покажут дальнейшие события), попросила их отправить в ЦУМ Тлявлясовой, пусть продаст, как положено. Шибаев не забыл привесить еще и ярлык с товарным гербом комбината, красивый, надо сказать, герб — два барана уперлись крутыми рогами. И все, начало с Зябревой сделано. При свидетеле...

После работы он поехал в квартиру номер сорок три. В девять Соня позвонила, он сказал адрес, она пришла.

— Хозяйничай сама, поухаживай за своим шефом. Выставил коньяк, выпил, легче ждать, когда там она чай приготовит.

— Это квартира Ирины Григорьевны?

— Нет, — сказал он машинально, забыв, что в Москве она не Ирма, здешняя, провинциальная, неполноценная, она там Ирина равноправная, готовенькая москвичка. Надо в себе удержать псих, иначе Сонька ничего не расскажет, если увидит, как его бесит любая мелочь.

— А можно мне квартиру посмотреть? — Осторожно ступая босыми ногами по коврам, она ходила и с затаенной жадностью все рассматривала, шею свернула, на люстру засмотрелась, чуть лоб об дверь не расшибла. И на кухне еще получше, чем у Мельника в Москве, взгляд ее так и прилипал ко всему, ей бы товароведом быть. А разве нельзя ей быть просто женщиной, любящей уют, красоту, достаток? Открыла газ, поднесла спичку, но смотрела не на горелку, а на полочку со всякой дорогой мелочью, пламя полыхнуло, и Соня ойкнула довольно громко и рот прикрыла рукой, соседи услышат, — могли бы услышать, если бы Цыбульский не сделал надежную звукоизоляцию.

Зачем рассматривать, не все ли равно, где сидеть, лежать, спать, завтракать, ужинать, лишь бы крыша была над головой, — нет, новая молодежь глазастая, жадная, поэтому из них можно веревки вить, заставлять их. Только вот работать они как раз-то и не хотят, норовят украсть, дорогу сократить к сладкой жизни. Он сел в кресло, взял со столика журнал — немецкий, мимолетно подумал, а через кого она получает такой журнал, нигде в киосках его не купишь? Может, дунуть на нее, куда надо? Впрочем успеется. Пронзительно засвистел чайник, и Соня ринулась на кухню, тукая по полу голыми пятками, легонько стала хлопать дверцами в поисках заварки, кофе, сахара, попутно разглядывая кухонные причиндалы. Он сам между прочим удивился, как это Ирма успела за какие-то месяцы, года не прошло, и квартиру обставить и понабрать всякой лишней муры, которая обычно скапливается в давно обжитых домах. Можно было хорошо ее вспомнить, но мешала тоска, душу крутила ревность — почему она ничего не передала с Соней? Не ожидал, что так сразу распустится без нее, заметался, запсиховал уже на первой неделе разлуки.

Соня принесла чашки и заварной чайник, ставя их на столик, наклонилась, из-за пазухи выпал на золотой цепочке крестик фигурный, видно, что дорогой.

— Кто это тебя там озолотил?

— А мне родители дали. — Она испугалась. — Разрешили купить...

Ладно, ври пока, ври — про себя, но попробуй мне соврать про Ирму — язык проглотишь.