Иван Щеголихин - Должностные лица

— А можно я ее подержу? Я тысячу рублей еще руками не трогала. — Лицо у нее горело, но если бы только лицо, у нее соски просто пылали, хотелось почесать ужасно.

Взяла пачку, чуть согнула, выпустила по одной из-под ногтя, они упруго щелкали, номера шли один за другим, вздохнула и возвратила.

— Начали?

Как жаль, что у нее мало шансов. Она расстегнула верхнюю пуговицу своего батника, и он положил на черный полированный столик розовенькую — красиво-то как. Она расстегнула еще пуговичку, он еще положил... Всего пять пуговичек спереди, еще две на рукавах — не густо.

— А на джинсах у меня молния!

— Платим аккордно. — И он выложил три десятки.

— Неправильно! Молния заменяет десять пуговиц.

Он добавил еще семь. Сколько теперь? Мало, не набралось даже двухсот, а она осталась уже в трусиках без единой пуговицы, и на бюстгалтере всего два крючка.

— А теперь ставка удваивается.

Сзади на лифчике у нее два крючка — раз! — и он положил две десятки. — Раз! — и еще две десятки. Она уже все сняла — почти все, что делать?

Надо иметь голову на плечах.

— А теперь вы раздевайтесь! — Соски ее горели, спасу нет, она почесала ноготками, пусть он отвернется. — И за свою молнию тоже аккордно!

Он отдал ей всю пачку с маленькой просьбой — не выключать свет. Он втемную не играет, он платит только за то, что видит, за красоту.

— А что важнее, красота или деньги?

Разумеется, красота, а по мнению Сони, деньги, уж извините за откровенность, но спорить не будем.

Домой он, конечно, не поехал. Утром у нее все болело, а он вообще не мог встать. Она давала ему сначала таблетки от давления, а потом вызывала скорую, чтобы сделали укол. Кое-как Михаил Ефимович оклемался, выпил стопочку коньяка, ожил. Мало того, до прихода Ирины Григорьевны они сумели сыграть еще одну партию.

С самого утра позвонил Прыгунов и давай стружку снимать — почему комбинат не послал должного количества на сельхозработы? Почему жалоба от работниц швейного цеха, двенадцать подписей? Лето пришло, многие в отпуске, сейчас некому свой план выполнять, а тут еще в колхоз требуют. Гриша Голубь поехал в Чехословакию по турпутевке, потребовал тысячу, пришлось выдать ему на карманные расходы.

В одиннадцать, после планерки, вошел в кабинет незнакомый товарищ с опухшим лицом и сказал довольно-таки знакомым голосом:

— Здравствуйте, Роман Захарович.

Кажется, голос Шевчика, но вид у человека такой, что у Шибаева в ушах звон. Если бы не куртка его мятая-перемятая, жеваная-пережеваная, единственная на весь Каратас, ни за что не узнать бы Шевчика — опухшее, словно через соломинку надутое лицо в тонких белых струпьях, еле заметные щелки глаз и в оплыве щек зияют ноздри. Он сел почти у двери на самый дальний стул, положил руку на колени, — с перетяжками в запястьях, такие же опухшие, как и лицо, и тоже красные, будто растертые, с белесым кружевом.

— Когда приехал? — спросил Шибаев, не глядя на него.

— Вчера...

Ясно, там что-то произошло, можно и не расспрашивать, Шибаев чует — нечто бьет и по нему самому.

— Заболел?

— Фортуна отвернулась, — сипло пояснил Шевчик, пытаясь сглотнуть слюну и при этом слегка дергая головой, будто подавился. Он натужно откашлялся, выговорил: — Одна просьба к вам, прошу мне поверить.

— Ну? — произнес Шибаев без строгости, привыкая к его страшному виду, не морда, прости господи, скорее задница. — Что у тебя с лицом?

— Аллергия, экзема, вы же знаете, у меня чуть что... Никакое лекарство не помогает, на нервной почве. Главное, чтобы вы мне поверили, если не верите, не буду рассказывать.

— Верю, — терпеливо сказал Шибаев, — выкладывай. Шевчик пересел ближе — сообщение будет секретное.

— В общем так... — Шевчика била дрожь, будто он вылез из воды и сидит раздетым. — Забрали деньги, всю выручку.

— Там, в Кутаиси?

— В Тбилиси. Лису я реализовал удачно, поехали за монетами в Гори, взяли девяносто две штуки, больше не было, поехали в Тбилиси и попались. И деньги, и монеты.

— Милиция?

— Милиция.

— А может быть, шайка, свои люди? Кладошвили где?

— Мы вместе приехали. Я уверен, милиция.

— По каким признакам? — Шибаев мог орать и требовать, предваряя беду, когда промашка еще не случилась, предупреждал, озадачивал. Но когда уже все провалено, кричать бесполезно, он не позволял себе пустого бабьего визга.

— Я сужу по мандражу, — в рифму сказал Шевчик. — Одно ощущение, когда тебя жулики стопорят, совсем другое, когда милиция. Вы понимаете?