Чарлз Метьюрин - Мельмот скиталец

Чужестранец улыбнулся:

- Во всем этом мире, быть может, нет существа такого красивого и такого невинного, как ты. Это мир страданий, греховный и суетный мир.

Ей стоило немалого труда понять значение этих слов, но когда она поняла, она воскликнула:

- О, если бы только я могла жить в этом мире, я бы сделала там всех счастливыми!

- Ты бы не смогла, Иммали, - сказал чужестранец, - мир этот так велик, что тебе понадобилась бы целая жизнь, чтобы пройти его от края до края, и за один раз тебе удастся говорить только с очень немногими страдальцами, а горе их подчас так велико, что облегчить его свыше человеческих сил.

Услыхав эти слова, Иммали залилась слезами.

- Слабое, но прелестное создание, - сказал чужестранец, - о, если бы твои слезы могли исцелить снедающий человека недуг, успокоить метания истерзанного сердца, если бы они могли смыть бледную пену с запекшихся от голода губ, а главное - погасить огонь недозволенной страсти!

Иммали в ужасе слушала эти речи и могла только пролепетать в ответ, что всюду, куда она ни пойдет, она принесет с собою людям здоровым цветы и сияние солнца и усадит их всех под сень своего тамаринда. А что касается недугов и смерти, то она еще издавна привыкла видеть, как цветы, увядая, умирают своей прекрасной естественной смертью.

- И, может быть, - добавила она, задумавшись, - коль скоро, даже когда они увянут, восхитительный запах их остается, то, может быть, и _способность думать_ также сможет жить после того, как истлеет тело, и при мысли об этом сердце наполняется радостью.

Она сказала, что ничего не знает о страсти и не может предлагать никаких средств от неведомого ей зла. Ей приходилось видеть, как с наступлением осени вянут цветы, но она никак не может себе представить, зачем это цветок вдруг стал бы губить себя сам.

- А неужели тебе никогда не случалось видеть в лепестках его червяка? спросил чужестранец, пуская в ход всю присущую развращенности софистику.

- Да, случалось, - ответила Иммали, - но ведь червяк же не родится в цветке, а собственные листья не могут причинить ему никакого вреда.

Между ними завязался спор, но душе Иммали присуща была такая чистота, что, как ни любознательна она была и как ни восприимчива ко всему, что он говорил, речи его все равно не могли причинить ей вреда. Ее шутливые и беспорядочные ответы, ее необузданное и причудливое воображение, острота и сила ее хоть и недостаточно развитого ума и, превыше всего, ее природное и _безошибочное_ чутье в отношении того, что хорошо и что плохо, - все это вместе взятое составляло такую броню, которая смущала и приводила в замешательство искусителя больше, чем если бы ему пришлось столкнуться с целым полчищем _казуистов_ из прославленных в те времена европейских академий. Он был очень силен в ученой логике, но эта логика, логика сердца и природы, была ему недоступна. Говорят, что самый бесстрашный лев "склоняется перед целомудрием и девической гордостью" {4}.

Искуситель помрачнел и собирался уже уйти, как вдруг заметил, что в ясных глазах Иммали проступают слезы; он понял, что простодушная печаль ее неспроста, и его охватило какое-то зловещее предчувствие.

- Ты плачешь, Иммали? - спросил он.

- Да, - ответила девушка, - я каждый раз плачу, когда вижу, как солнце скрывается в тучах. Так неужели и ты, солнце моего сердца, тоже скроешься во мраке? Неужели ты не взойдешь еще раз? Неужели нет? - и со всей доверчивостью, на которую способно существо, не искушенное жизнью, она припала губами к его руке. - Неужели нет? Я уже больше не буду любить ни мои розы, ни моих павлинов, если ты не вернешься, они ведь не умеют говорить со мной так, как говоришь ты, и я не могу передать им ни одной моей мысли, а от тебя я узнаю столько всего нового. О, как бы я хотела, чтобы у меня было много мыслей _о мире, который страдает_, о том, из которого ты пришел; а я верю, что ты действительно пришел оттуда, ибо до того, как я тебя увидела, я никогда не испытывала муки, которая не была бы мне и радостью, а теперь все становится для меня мукой, стоит только мне подумать, что ты не вернешься.

- Я вернусь, красавица моя, Иммали, - сказал чужестранец, - и, когда вернусь, дам тебе заглянуть в уголок того мира, откуда я пришел и где тебе скоро придется жить самой.

- Так, значит, я увижу тебя там, - сказала Иммали, - иначе как же я буду _говорить мыслями_?

- Ну да, разумеется.

- Но почему же ты все повторяешь по два раза, мне достаточно одного твоего "да".

- Да, увидишь.