Рамон Меса - Мой дядя - чиновник

— Ба, сеньора, я вижу, вы сегодня в весёлом расположении духа!

Однако донья Луиса оказалась настойчива, так как всерьёз решила выпытать мнение дона Матео и убедить ого в том, что она вовсе не шутит.

Дон Матео не знал, как ему поступить, ибо граф, наверняка догадавшийся, что речь идёт о нём, внимательно смотрел на секретаря. Этот взгляд заставлял отставного латиниста беспокойно ёрзать па стуле. Он чувствовал угрызения совести: в тот вечер он много смеялся и шутил с хозяйкой дома и боялся, как бы граф не истолковал это превратно.

В довершение несчастья донья Луиса не оставляла его в покое.

— Сеньора, — взволнованно начал он, — над этим следует серьёзно подумать.

— Но, деточка, о чём же тут думать?

Как! Она называет «деточкой» его, дона Матео, секретаря превосходительного сеньора графа Ковео? Нет, это уж, право, чересчур! Латинист почувствовал, что в своих шутках зашёл слишком далеко. А тут ещё граф не спускает с него глаз. Положение стало настолько невыносимым, что дона Матео уже несколько раз подмывало изобразить внезапное недомогание, взять шляпу и откланяться.

Клотильда кончила играть, и в гостиную вошёл дон Тибурсио. До этого он долго метался взад и вперёд по прихожей, кипя негодованием против пришельцев, которые мало— помалу отдаляли его от семьи Армандес, ставшей для него родной. Теперь он направился к графу и молодой красавице и, не отдавая себе отчёта в том. что делает, с саркастической улыбкой выпалил:

— Как вы похожи на двух влюблённых голубков!

Услышав неожиданный выпад всегда такого сдержанного и учтивого дворецкого, Клотильда решила, что он сошёл с ума. Граф был изумлён не меньше.

Мгновенно смекнув, что его слова произвели дурное впечатление, дон Тибурсио постарался загладить свой проступок; лицо его приняло самое благодушное выражение, он лёгким шагом направился к донье Луисе и дону Матео и, приблизясь, сказал:

— Ха-ха-ха! Не кажется ли вам, что графу и Клотильде следует пожениться?

Донья Луиса, пе решив, радоваться ли ей выходке добряка домоправителя или досадовать на неё, наудачу выбрала последнее. Одпако всё кончилось хорошо, ибо и те, кто был задет неуместными шутками дона Тибурсио, и те, кто был удивлён ими, чрезвычайно обрадовались тому, что нужные слова были наконец сказаны. Дон Матео был, правда, доволен меньше других, потому что не знал, как воспринял всё происходящее его начальник, но именно он стал разглагольствовать больше всех и громче всех, заметив, что граф с удивительным тактом и ловкостью продолжает шутку дона Тибурсио.

Клотильда думала о том, что когда-нибудь ей всё равно придётся выйти замуж и что для неё совершенно безразлично, кого выбрать — графа или другого; поэтому ей, может быть, следует предпочесть именно дона Ковео, которого она, в конце концов, стала отличать среди остальных ухаживателей.

Со своей стороны донья Луиса полагала, что граф — наилучшая партия для её дочери: он занимает завидное положение в обществе и обладает приятным характером, к чему ещё добавляются солидное состояние и звучный титул.

Дон Тибурсио тоже понял, что Клотильде не век оставаться в девушках, что желание выйти замуж может прийти ей, равно как и любой из её сверстниц, в самый неожиданный момент и что лучше уж сделаться супругой графа Ковео, человека весьма достойного, который к тому же очень богат и, следовательно, не стал бы обивать пороги дома Армандесов с корыстной целью, чем выскочить за какого-нибудь шалопая или нищего.

Шутки явились поводом для сердечной беседы, и никогда ещё разговор не был столь приятным и оживлённым, как в тот вечер; во всех словах и взглядах сквозило глубокое удовлетворение. Когда настало время прощаться, все сбились в такой тесный кружок и двигались к лестнице так медленно, что казалось, собравшимся стоит огромного труда расстаться.

— До завтра, граф, и посмейте только не прийти, — пригрозила Клотильда.

— И вы, дон Матео, непременно приходите, — добавил дворецкий, с такой силой пожимая руку секретарю, что у того по коже побежали мурашки.

На прощанье было отпущено немало шуточек, вызвавших взрывы смеха, и высказано множество добрых пожеланий.

Донья Луиса сама, без помощи слуг, отправилась к себе в спальню, вспоминая те остроты графа, над которыми она смеялась больше всего; с трудом волоча ноги, она повторяла:

— Ах, этот граф! Он такой весельчак, что даже меня расшевелил. Ведь я из-за болезни так давно не выходила из своей комнаты!