Вильям Александров - Странный гость

У меня голос задрожал, когда я читала последние строчки, я еле сдержалась, чтоб не зареветь, а когда посмотрела на них, увидела, что с ними происходит то же самое, мне показалось, что даже Валерия проняло. Правда, он тут же встал, подошел к окну, а когда обернулся, на лице его играла кривая улыбочка.

— И вы для этого ездили? — он ткнул пальцем в газету.

Да, Валерий, для этого, — сказал отец. — Стихи я давно послал, они ответили, что выбрали три стихотворения, постараются напечатать. А тут вот такое дело, я решил, что ждать больше нельзя, поехал, и, как видишь, — пошли навстречу.

— Коля, ты молодец, — сказала мама, — просто молодец. Дай я тебя поцелую.

И я! — я подбежала к отцу с другой стороны, обняла его за шею. — Папа, я тебя очень люблю!

— Погодите, — он ласково отвел наши руки, не спуская глаз с Валерия. — А ты считаешь, не надо было этого делать?

— Конечно!

— Почему?

— А что это даст?

— Это очень много даст, Валерий, — сказала мама. — Увидеть свои стихи, напечатанными в газете, — большая радость для любого человека, а для больного, прикованного к постели, — радость вдвойне.

Радость па полчаса? — он пожал плечами и усмехнулся. — Ведь это обман!

— Почему?

Вы же сами говорили, что ей еще долго лежать!

— Да, говорил.

— А что она пишет, вы видите? Она же надеется, что скоро встанет.

— Так это же очень хорошо, что надеется, Лера, — мама пристально смотрела на него, говорила со всей силой убежденности, — отнять у больного надежду — значит отнять у него все!

— Значит, обманывать?!

— Погоди, — сказал отец, — прежде всего никакого обмана здесь нет. Врачи уверены: она поднимется и будет здорова. А что касается сроков, так этого точно никто сказать заранее не может. У одного процесс затихает быстрее, у другого медленней… Алена это знает.

— Чего же она сказала, что хочет умереть?

— Ну, это бывает. Бывают минуты отчаяния, человеку кажется, что все потеряно, что больше ничего хорошего в жизни не будет… — отец расправил газету, разгладил ее на столе, — но, как видишь, это не так… Даже у человека, прикованного к постели, могут быть свои радости и даже счастье.

— Счастье?!

— Да, счастье. Ты полагаешь, Николай Островский…

— Так я и знал, что вы сейчас про него скажете.

— Скажу, правильно.

— Не надо, в школе наслушался. Все я знаю — что он книги писал, что ему письма писали, что все хотели быть похожими на него. Вот только честно, как вы думаете, если бы ему сказали: встанешь, будешь видеть, будешь таким, как все, но книг писать не будешь, — что бы он выбрал, по-вашему?

Конечно, встать. И двигаться.

Ну, вот. А вы говорите — счастье!

Валерий с торжеством посмотрел на отца, потом на нас с мамой. Он, видно, считал, что загнал отца в тупик, и был очень доволен.

Но отец не сдавался.

— Так разве ж я говорю, что быть парализованным и слепым это счастье? Это большое несчастье, даже трагедия, особенно для такого человека, каким был Островский. Я говорю, что настоящий человек в любом положении находит возможность быть полезным людям. Он нашел и этим был счастлив.

Валерий молчал, насупился и молчал. А отец не сводил с него глаз, всматривался вопросительно, будто спрашивал: «Неужто не понимаешь?» И волновался, я видела. Он всегда закручивает бумажки, когда волнуется, оторвет полоску бумаги и закручивает в тоненькую трубочку. А я удивлялась, ну чего он все так близко к сердцу принимает, неужели не видит, что Лерка прикидывается, все прекрасно понимает, да и чего тут не понять, все и так ясно, только выпендривается, хочет показать, какой он независимый и умный, а на самом деле дурачка из себя строит. Но отец все отрывал края салфеток и все закручивал свои трубочки. А потом сказал:

— Неужто не понимаешь? Болезнь вырвала его из жизни, а он нашел в ней свое место, значит, победил болезнь, вынужденное безделье. Разве это не счастье в таком положении?