Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

Кроме того, в передней всегда находился на посту слуга, которого каждые два часа сменял другой, а у ворот стояло несколько посыльных для отправки писем и телеграмм. Сольский ежедневно совещался с адвокатами, земледельцами, техниками и торговыми агентами, назначал им часы приема, срочно вызывал их к себе или сам ездил к ним.

Но со временем это ему наскучило, и он стал созывать совещания лишь по мере надобности. А порой все вообще становилось ему противно: планы, пробы и даже сахариметр. Тогда он целыми днями читал французские романы, дразнил Цезаря или возился с ним на широкой софе.

Мысли о сахарном заводе уже не заполняли его жизнь. Иногда эта затея даже казалась ему современным донкихотством, а сам он - странствующим рыцарем, который, живя роскошно, жаждет трудиться.

"Зачем? Чтобы отнимать у других кусок хлеба?" - думал Сольский.

Но достаточно было малейшего толчка, чтобы вывести его из этой апатии. Скажет кто-нибудь: "Это дело не для Сольского!" или "Вот увидите, он все потеряет!", заметит кто-нибудь из родни, что это неподходящее занятие, или пойдут слухи о создании акционерного общества, которое намерено строить сахарный завод в той же округе, - и Сольский вмиг оживится. Снова принимается он читать книги по сахароварению, изучать планы, устраивать совещания и выезжать в деревню для надзора за работами.

Благодаря этому к середине мая в имении Сольского было сооружено большое водохранилище, и стены десятка зданий росли как на дрожжах. Отступать было поздно, тем более что работа теперь шла сама по себе, как катится под гору камень. Даже противники Сольского уже не заикались о постройке второго завода и только советовались между собой, как бы откупить у него такое прибыльное предприятие.

Услыхав об этом, пан Згерский, который постоянно вертелся около Сольского, сладко прищурил глазки и сказал:

- Никто не заставит Сольского продать завод, никто в мире, хоть предложите ему столько золота, сколько поместится в заводских котлах. Другое дело, если ему самому все это наскучит, - прибавил он вкрадчивым тоном. Улучить бы такую минуту, задеть его слабую струнку и тут же выложить на стол наличные - тогда, пожалуй...

- Вы думаете, это может случиться? - спросил один из заинтересованных дельцов.

- Боже мой, - скромно ответил Згерский, - в жизни все может случиться. Но поладить с Сольским - дело нелегкое...

- А не согласились бы вы помочь нам... Ну хотя бы подстеречь такую минуту? - допытывался собеседник.

- И не говорите! - с приятной улыбочкой возмутился пан Згерский. - Я всей душой предан Сольскому. Я вижу, что заниматься заводом для него удовольствие, и поэтому ни за что не стану советовать ему продать завод.

Собеседник нахмурился, а пан Згерский, помолчав минуту, строго прибавил:

- Другое дело, если бы эти хлопоты тяготили Сольского, портили ему настроение, подрывали здоровье. Гм, тогда я лег бы у него на пороге и сказал: убей меня, но откажись от этого злосчастного завода, который сокращает тебе жизнь. Клянусь честью, я бы это сделал! Я, сударь, горой стою за тех, кто мне доверяет.

Лицо собеседника прояснилось.

- Стало быть, вы допускаете такую возможность? - сказал он. - Для нас это давно уже дело ясное. Сольский замучился со своим заводом. Не по нем эта работа. Правда же, дорогой пан Згерский?

- При чем тут правда? - возмутился Згерский. - Что есть правда, сударь, что есть истина? - сказал он, подняв вверх палец. - Если сам Иисус промолчал на такой вопрос, то как можно задавать его нам, грешным? Вы спросите меня, может это случиться или нет? Вот тогда я отвечу: в жизни все может случиться.

На этом они расстались в наилучшем расположении духа. Претендент на покупку строящегося завода не сомневался, что нашел в лице Згерского усердного ходатая, а Згерский был убежден, что он - верный друг Сольского, как некогда был верным другом пани Ляттер.

Згерский усмехался. Его живое воображение рисовало ему в эту минуту забавную картину: он видел себя дирижером удивительной оперы, Сольский в опере был тенором, противники-сахарозаводчики - оркестром, и все пели и играли, повинуясь его, Згерского, дирижерской палочке.

Между тем расчеты пана Згерского не оправдались: в душе Сольского, кроме честолюбия и скуки, которые сменялись, подобно дню и ночи, родились совершенно новые порывы.

Сольский по натуре был щедр и великодушен, однако терпеть не мог благотворительности. При одной мысли о том, что надо искать несчастных, помогать нуждающимся и утирать слезы страждущим, при одном намеке на это он испытывал отвращение. Ему, сумевшему ограничить свои потребности, заботиться, подобно жалостливой бабе, о потребностях других? Ему, искавшему трудностей, чтобы их преодолевать, сочувствовать чужим трудностям? Ему, стремившемуся стать твердым, как сталь и гранит, - утирать носы ребятишкам или чинить телогрейки их мамашам? Какая нелепость!