Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

"Как Людвик ни хорохорился, - решила она, - как ни вырядился, а не хватит у него храбрости сделать ей предложение. Столько раз уже ему отказывали! Лучше всего мне самой сходить к Бжеским. Так будет верней и приличней. Я ему все равно как мать, стало быть, мне и следует сделать этот шаг..."

Кроме того, она испытывала угрызения совести за сегодняшний разговор с Мадзей. Концерт - это глупости, а она безо всякой нужды обидела девушку, добрую, как ангел.

Да, диапазон чувств у сестры пана Круковского был необыкновенно широк: он вмещал все тона, полутона и четверти тонов от любви - до ненависти, от презрения - до преклонения, от отчаяния - до восторга. Фортепьяно ее души так часто и внезапно меняло тон, что недоброжелатели могли заподозрить знаменитую даму в том, что она, если не с придурью, то, уж конечно, крайняя истеричка. По счастью, у сестры пана Круковского почти не было недоброжелателей, так как все ее избегали; лица же заинтересованные уверяли, что она - воплощение ума и энергии, подавляемой иногда приступами невралгии.

Только майор называл ее старой сумасбродкой; но все его суждения об иксиновцах отличались резкостью, так что в обществе согласились не обращать на них внимания.

Между тем взволнованная Мадзя прибежала домой. В прихожей ее встретила мать; на лице пани Бжеской пылал яркий румянец, а глаза светились неописуемой нежностью. Минуту мать и дочь смотрели друг на друга: мать думала о том, что в недалеком будущем ей предстоит разлука с дочерью, а дочь недоумевала, по какому поводу мать так расчувствовалась.

- Сними скорее шляпу, - дрожащими губами сказала докторша. - Круковский сделал тебе предложение.

У Мадзи дух захватило и глаза раскрылись.

- Что? - воскликнула она.

- Ничего. Входи.

Она легонько подтолкнула дочь к двери в гостиную, где около кресла стоял пан Круковский в мышиного цвета панталонах, с цветком в петлице, синими кругами под глазами и волосами более черными, чем обыкновенно. Узкой рукой в мышиного цвета перчатке он машинально дергал шнурок, на котором беспокойно крутился монокль.

- Пусть она сама вам ответит, - сказала докторша пану Круковскому.

- Сударыня, в ваших руках счастье моей жизни, - произнес с поклоном пан Круковский. Не успел он закончить эту сакраментальную фразу, как несносная память шепнула ему, что он повторяет ее девятый раз в своей жизни.

Побледневшая Мадзя смотрела на него, просто ничего не понимая; она остолбенела на минуту, и в потрясенном ее уме мелькнула мысль, что это пан Круковский просит руки... ее матери.

- Моя высшая и, признаюсь, самая смелая мечта... назвать вас своей женой, - пробормотал пан Людвик и снова поклонился.

Мадзя молчала. До некоторой степени она была уже подготовлена к этой чести и все же, услышав предложение пана Круковского, подумала, что сходит с ума. Отвращение, страх и отчаяние - вот чувства, которые испытывала она в эту самую прекрасную минуту своей жизни.

- Что ты скажешь на это, Мадзя? - озабоченно спросила докторша. - Пан Круковский просит твоей руки, - прибавила она.

После минутной подавленности в Мадзе проснулась энергия. Лицо ее приняло строгое выражение, глаза сверкнули, и она ответила холодно, как взрослая:

- Я, мама, ни за кого не пойду замуж.

На этот раз побледнела мать. Ее поразил не столько смысл ответа, сколько тон и лицо дочери.

- Не надо торопиться, - заметила она.

- Я действительно был бы самым счастливым человеком... - прибавил пан Круковский.

- Это мой окончательный ответ, мама, - сказала Мадзя таким тоном, который в устах милой девочки прозвучал презрительно.

Пан Круковский почувствовал это благодаря своему горькому матримониальному опыту, да и трудно было усомниться в значении слов Мадзи. Он поклонился ниже, чем обыкновенно, а затем поднял голову выше, чем это было у него в обычае.

- Простите, я ошибся, - ответил он. - Но после разговора, который состоялся у нас перед концертом, - последнее слово он подчеркнул, - я, сударыня, имел смелость полагать, что вы подаете мне... тень надежды...

- Что это значит, Мадзя? - спросила мать.

- Ах, ничего, сударыня! - торопливо прибавил пан Круковский. - Видимое дело, мне показалось. Простите, тысячу раз простите...

И он вышел, раскланиваясь.

Докторша опустилась на стул. Она сжала трясущиеся руки и помутившимися глазами смотрела на дверь, в которую вышел пан Круковский. На лице ее изображалась такая мука, что потрясенная Мадзя со слезами упала к ее ногам:

- Не смотрите так, мамочка, и не сердитесь на меня! Клянусь, я не могла этого сделать, не могла, мама, не могла!..