Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

Эти слова прозвучали для Гызылгюль как гром среди ясного неба. Отец хочет отдать её этому недоноску Токге с вечной каплей под носом. Лучше смерть, чем такое замужество. Она могла бы сказать эти слова прямо отцу в лицо, и пусть бы он делал с ней, что хотел. Но отец был в ярости и едва ли понял, что говорит ему дочь, для него это и значило не больше, чем комариный писк. А ведь смысл сказанных им слов был понятен даже мальчику. Он никак не мог понять, зачем отец хочет отдать такую красавицу за придурковатого Токгу, над которым потешался весь аул, от мала до велика. Он смотрел на отца во все глаза, словно желая удостовериться, что это просто шутка, но Энетач, которая знала много больше, чем маленький Бугра, не выдержала:

— Отец, как ты можешь нашу дочь, которая красивей цсетка, отдать за урода и дурака, даже если его отец — Овезмурад-хан?

— То, что валяется в пыли под нотами у всех, не может быть цветком, — отрезал Хайдар-бай. — Даже скотина не ест клевер, на котором лежала собака. — Потом, обратившись к Энетач, добавил: — Подожди, ты ещё увидишь, что никто вообще не захочет взять твою дочь себе в дом.

Гызылгюль, до этого не произнёсшая ни слова, при последних словах отца закрыла лицо руками, и, громко зарыдав, бросилась в другую комнату. Энетач, понимая, что всё уже погибло, со слезами на глазах упала перед мужем на колени и обхватила его сапоги.

— Не делай этого, отец, умоляю тебя. Не убивай своими руками единственную дочь, которую подарил нам аллах после стольких молитв.

Хайдар-бай сделал попытку освободиться, но Энетач не пускала его. Тогда, не говоря ни слова, он отбросил её в угол ударом ноги. Не обращая на неё никакого внимания, Хайдар-бай надел тельпек, и, выйдя из дома, направился к конюшне, где стал седлать застоявшегося жеребца. Потом подвёл его к верблюжьему загону, встал ногами на лежавшее в пыли верблюжье седло и сел на жеребца, сразу хлестнув его камчой, от чего тот понёсся, точно выпущенная из сильного лука стрела. А Энетач, не чувствуя боли, громко причитала, обращаясь к аллаху, ибо у кого она ещё могла просить милости: «О, аллах, великодушный, неужели тебе мало моей злосчастной судьбы! Пожалей мою дочь, не заставляй и её мучаться так, как всю жизнь мучалась я, умоляю, аллах…»

Гызылгюль ещё лежала, уткнувшись мокрым от слёз, лицом в подушку, когда к ней подошёл Бугра. Он лёг рядом, положил ей голову на плечо и сказал в самое ухо:

— Прости меня, Гызылгюль. Это я во всём виноват.

Не поднимая головы, Гызылгюль ответила:

— Нет, Бугра, нет, виновата во всём моя горькая судьба. — Она, как слепая, гладила мальчика по волосам. — Лучше бы мне совсем не появляться на свет, чем появляться для такой участи.

— Надо что-то делать, Гызылгюль. Подскажи, что?

— Всё бесполезно, Бугра-джан. Что на роду кому написано, то и будет.

— А что ты собираешься делать, если отец захочет всё-таки выдать тебя за этого дурака Токгу?

— Я лучше умру, чем стану его женой.

Бугра испугался;

— Ты это серьёзно говоришь?

— Серьёзнее не бывает.

— Не говори так, Гызылгюль. Лучше подумай, что тут можно сделать. Прошу тебя, придумай что-нибудь, ведь ты такая умная. Если ты умрёшь, то и я не буду больше жить.

Гызылгюль встала и подошла к окну. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд её был устремлён внутрь. Внезапно она повернулась к брату и, глядя на него в упор, спросила:

— Ты действительно не хочешь, чтобы отец отдал меня этому придурку Токгы?

— Ни за что.

— Тогда назови того, за кого ты хочешь, чтобы я вышла.

— Ни за кого. Живи вместе с нами.

— Так не получится, Бугра. Недаром говорят, что девушка — это чужое добро. Рано или поздно придеться за кого-нибудь выйти.

Бугра задумался.

— Тогда выходи за нашего учителя Ильмурада.

А ты мне поможешь?

— Я всё для тебя сделаю, Гызылгюль, только бы тебе было хорошо.

— Тогда придумай, как мне с ним встретиться. Ведь мне теперь из дома не выйти.

— Скажи, что я должен передать учителю, и я передам.

— Мке нужно, чтобы он ночью подошёл к нашему дому. Только так, чтобы его никто не видел.

Бугра задумался. Хотя лет ему было ещё немного, но всё-таки достаточно для того, чтобы понимать, что приглашать кого бы то ни было на свидание с родной сестрой — не слишком красиво, Но тут он вспомнил, что иначе отец отдаст Гызылгюль в жёны этой вонючке Токга — и он решился.

— Говори, что сделать ещё.

— Всё, Бугра. Если сделаешь это, больше ничего не надо.

За окном послышался конский топот — это Хайдар-бай возвращался из своей поездки. Вид у него был удручённый. Что было тому причиной, он сразу же сообщил замершей от страха за дочь жене.