Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

— Вот даже как? Значит, ты и это знал. Ну что ж, тем лучше. Не нужна мне такая сноха, и сын мне такой не нужен. Всё. Я отказываюсь от тебя, отныне ты мне не сын, я тебе не отец. Можешь забирать свою врачиху и убираться с ней на все четыре стороны.

— Хорошо, отец, — ответил я хладнокровно. — Как ты сказал, пусть так и будет. Я забираю Кумыш и ухожу. Прямо сейчас.

— И правильно сделаешь. И чтобы ноги твоей не было у порога бывшего дома. Ты хочешь загнать меня в могилу, и ты своего добьёшься. Если бы я знал, что ты таким вырастешь, лучше бы взял на воспитание кого-нибудь из детского дома. Посмотри на него, — обратился он к маме. Посмотри на него, это ты его родила, такого. Лучше бы умер в детстве. Это не человек, это волк в человеческом образе. Чтобы имени его никогда не произносилось в этом доме.

— Что произносишь ты сам, Поллы-джан, — в ужасе спросила мама. — Успокойся, ляг. Ведь ты проклинаешь собственного сына, который не сделал ничего плохого.

— Не сделал? Плохого? А что же он, по-твоему, сделал? Надсмеялся над отцом, опозорил на весь аул, да что там на аул — на всю область. А я-то радовался, старый дурак. Нет, всё. Проклинаю! Пусть забирает свои вещи и убирается вон. Больше не скажу ни слова.

Из соседней комнаты, где мы с Кумыш укладывали свои немудрёные пожитки, слышно было, как мама пытается урезонить отца:

— После драки кулаками не машут, Поллы. Свершилось то, что должно было свершиться. Может ли человек быть мудрее судьбы. И разве тебе не нравится твоя невестка. «Лучше в мире не найти», — разве это не твои слова? Может быть Гюльнахал была бы много хуже — видишь, что она выкинула: взяла и уехала в город, не сказав ни слова. А Кумыш разве такая? Сколько лет она ждала нашего сына, а, Поллы? А какой она доктор — помнишь, как она сразу определила твою болезнь. Такой невесткой хоть где можно гордиться. А разве не покроем мы себя вечным позором, если выгоним из дома единственного сына с молодой женой? Какая слава о нас пойдёт?

— Пусть, — упрямо бурчал отец, но уже с меньшей силой. — Кто скажет плохое про Кумыш, у того язык отсохнет. Я говорю про нашего сына, Ашира. Как он мог так поступить со мной, так опозорить. Что я, волк, что ли? Если бы он хоть словом намекнул. Нет, не могу, его простить, пусть уходит. И не приставай ко мне больше. Мне плохо. Вот лягу и буду лежать, а потом умру — смейтесь тогда надо мной, мне будет всё равно.

И он действительно вытянулся на тахте. Но он не успел даже раздеться, потому что во дворе раздался бодрый, как всегда, голос председателя колхоза.

— Э, Поллы! Гостей принимаешь?

— Это ты, Ташли? — спросил отец умирающим голосом.

— Я, а кто же. Или ты меня уже не узнаёшь?

— Заходи, Ташли, заходи.

— Что с тобой? — поинтересовался Ташли-ага, войдя. — Ты женил сына, должен сиять, как спелое яблоко, а ты словно умирать собрался.

— Так и есть, — слабым голосом сказал отец. — Наверное, скоро действительно умру.

— Так ты болен?

— Болен, не болен, здоров не здоров — сам толком не пойму, Ташли. От обиды болен, боюсь, не поправлюсь уже. Обвели меня, обманули в собственном доме, дураком сделали. Пожалуй, всё-таки не выдержать мне такого позора. Видишь, уже и встать не могу. Помру наверное.

— Хочешь, скажу тебе несколько слов, — спросил Ташли-ага. — Может, почувствуешь себя лучше. А кроме того, у тебя ведь дома собственный врач — и искать не надо.

— Выгнал я их из дома, — ответил отец.

— Не пойму, — удивился Ташли-ага. — Кого? Ашира и Кумыш?

— Ну да, — подтвердил отец. — Их.

— Ну, тогда я пойду, — сказал Ташли-ага. — Похоже, Поллы, ты действительно заболел. И болезнь твоя называется глупость. Если ты можешь выгнать из дома лучшего парня нашего колхоза, да ещё и собственного сына при этом и самую красивую девушку, да ещё и единственного у нас врача, — тебе уже не поправиться. Прощай!

— Э, Ташли, не уходи. Не покидай меня. Видишь, как мне плохо.

— А сыну твоему как сейчас? — был непреклонен Ташли-ага. — Как твоей снохе? Хорошо им уходить сейчас из твоего дома, откуда ты их прогоняешь, как бездомных собак.

— Ты о них думаешь, Ташли, а не обо мне и не моей обиде.

— Это ты думаешь только о своей обиде. Чем они тебя обидели? Ты хотел устроить такую свадьбу, чтобы о ней говорили даже в Геок-Тёпе — и устроил. Ты хотел сыну счастья — и он счастлив. Чего ты бормочешь мне о позоре?

— Так ты считаешь, — с непривычной для него робостью спросил отец, — что позора не было?

— Позор — это то, что ты тут учинил, — отрезал Ташли-ага. — Выгнать из собственного дома сына! О таком я не слыхал что-то.