Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

Отец же, отвечая одновременно и распростёртой у его ног сватье, и маме, авторитетно заявил:

— Кто ложится спать рядом с собакой, просыпается в мухах. Кто не может смотреть как следует за своим имуществом, не должен заглядываться на чужое. Так я думаю.

Так он и на самом деле думал, но сказал это, понятно, не для того, чтобы познакомить тётушку Огульсенем со своими мыслями, сколь интересными бы они ни были, а для того, чтобы узнать, что думает по поводу происшедшего она сама и что думает теперь предпринять. Вообщем, отец, как мне казалось, больше всего хотел вернуться к своим помидорам. Но мама из солидарности, присущей всем женщинам, посочувствовала сватье Огульсенем.

— Бедняжка! Как ей не повезло, — обратилась она к отцу, проявлявшему уже все признаки нетерпения, а самой Огульсенем сказала: — Чем мы можем помочь тебе, уважаемая?

— Помочь! — завопила тётушка Огульсенем глубоким басом. — Как можно помочь тому, кто уже издох.

— Издох? — Это слово и мама, и отец произнесли одновременно.

— Где? — удивился отец.

— Когда? — спросила мама.

— Только что, — отвечала тётушка Огульсенем, роняя непритворные слёзы. — Только что у меня на глазах, в канаве. И верблюжонок погиб вместе с ней, — завыла тётушка Огульсенем ещё более страстно. — Вах-вах, не утешусь я никогда.

Тут даже я почувствовал, как у меня по коже пробежал мороз. Я уже ничего не понимал, а каково было моим родителям, которые и вообще-то соображали не так быстро. Нет, ничего нельзя было понять из завываний толстой сватьи, которая упрямо не хотела подниматься с земли и требовала родственного сочувствия. Но какого? В этом был весь вопрос.

Если Гюльнахал сбежала из доме, не желая подчиниться воле родителей — это было одно, и сочувствие тут должно быть тоже одно. Если по какой-то причине она попала в канаву и там, как выразилась только что тётушка Огульсенем, «издохла» — это было совсем другое. Но все карты смешивал неведомо откуда появившийся верблюжонок, которого можно было жалеть, но сочувствовать которому вовсе было не обязательно. И тут, вероятно, понимая, что ещё немного и у него ум зайдёт за разум, отец решился на действие самого непочтительного порядка, а именно: он просунул обе руки под мышки тётушки Огульсенем и самым непочтительным образом встряхнул её, как мешок с луком.

— Зачем ты трясёшь меня, Поллы-ага, — удивилась тётушка Огульсенем, на мгновение прерывая свои жалобы.

— Кто сдох? — напрямик спросил её отец. — Гюльнахал?

— Типун тебе на язык, сват, — возмутилась сватья и стала медленно подниматься с земли. — Что за мысли у тебя в голове.

— Если не Гюльнахал, — сказал вконец сбитый с толку мой родитель, — то о ком же ты причитала тут?

— О верблюдице с верблюжонком, о ком же ещё! Ах, сват Поллы, как я хотела этого верблюжонка подарить своей дочери на свадьбу, а теперь — ни верблюдицы, ни приплода.

— И это из-за какого-то дохлого верблюда вы, сватья, проливали здесь столько слёз, — рассердился отец, почувствовав себя в дураках.

— Разве верблюд — это муха, из-за которой не стоит горевать? — возмущённо возразила тётушка Огульсенем. — А я-то бежала к вам, как к родным, думала найти у вас сочувствия или, на худой конец, получить совет — нельзя ли спасти хоть что-нибудь, ведь пропадаем такая гора мяса. И шкура, и жир…

Да, я понял, что с такой родственницей мои родители не знали бы скуки до конца своих дней. Мне лично было уже довольно всего, и я вышел во двор. Я не собирался смеяться, но как только увидел всю эту троицу и вспомнил совсем недавние события, как на меня напал самый неудержимый смех. Я пытался сдержать его, и от этих усилий мне становилось ещё смешнее, так что я наконец расхохотался, как полоумный.

— Не вижу ничего смешного в том, что у нашей сватьи сдохла верблюдица, — недовольно заметил по этому поводу отец. — Решительно ничего.

Мама, подойдя ко мне, осторожно похлопала меня по спине.

— Может что не в то горло попало? — заботливо спросила она. — Идём в дом, я сейчас напою тебя чаем, сынок.

— Ты мог бы что-нибудь и сказать нашей гостье, — заметил отец. — А то могут подумать, что ты и разговаривать не умеешь.

Я молчал. Что я мог сказать этой старой женщине, которой казалось, что она делает что-то очень важное, в то время, когда она совершенно очевидно (и особенно очевидно это было мне) просто попусту теряла здесь время. Но разве я мог ей сказать: «Займитесь, уважаемая тётушка Огульсенем, подыскиванием другого жениха для вашей дочери». Нет, это было бы невежливо и грубо. Поэтому я лишь посочувствовал по поводу погибшей верблюдицы и ушёл в дом. Я слышал, как тётушка Огульсенем сказала мне вслед: