Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

— Я всё теперь поняла, — покорно ответила мама.

— Вот видишь, — удовлетворённо сказал отец. — Вот и ты уже всё поняла. Я вовсе не такого уже низкого мнения о женщинах, как это иногда можно было бы предположить на основе моих строгих замечаний. Более того, я уверен, что женщина, если ей всё толково и неторопливо объяснить, может понять всё… или точнее почти всё. Вот и ты поняла теперь, что есть главное в наших делах, а что нет. С таким мужем, как я, ничего случится не может.

— Тьфу, тьфу, — сплюнула мама через плечо. — Не надо так говорить, Поллы-джан. Мы все в руках непредвиденного. Вот его-то я и боюсь.

— А я тебе приказываю, как мужчина этого дома, не бояться ничего. Знаешь поговорку: если волк поможет, то и комар лошадь свалит. Помогай мне в том, в чём можешь, а остальное я беру на себя. Как всегда.

— Вот именно, — привычно произнесла мама.

Немного отдохнув, родители вышли на участок. У каждого было там вдоволь работы: отцу надо было размотать длинный шланг и подтащить к дальнему участку с помидорами; мама засучила рукава и принялась готовить корм скоту. Но видно такой уж это был день, когда ничего из задуманного толком не удавалось завершить. Едва только из шланга брызнули первые струйки воды, как в нашем дворе, словно по волшебству, появившись не то с неба, не то из-под земли, вновь стояла тётушка Огульсенем.

Не могу сказать, что на лице у родителей отразилась какая-то радость при виде этой говорливой и настырной сватьи и будущей родственницы, но вежливость требовала от них внимательности, и они, скрывая неудовольствие, отложили все свои дела и устремились ей навстречу, как если бы не видели её минимум полгода.

— Добро пожаловать в этот неурочный час, сватья, — это сказала мама.

А отец более или менее сдержанно буркнул:

— Стряслось что-нибудь у тебя, тётушка Огульсенем?

— Вот именно, — ответила тётушка Огульсенем и крепко хлопнула себя ладонью по ляжке. — Именно случилось. Свалилось, как снег на голову. И надо стрястись такому именно в тот день, когда мы почти обо всём договорились. — С этими словами тётушка Огульсенем опустилась, на землю, и словно в величайшем трауре и горе стала прихлопывать ладонью по земле.

— Что могло стрястись? — наклонившись к маме, спросил отец, не без смятения поглядывая на сидевшую у его ног сватью.

— Ума не приложу, Поллы-джан.

— Боюсь, не сбылись ли мои смутные подозрения.

— О чём ты, Поллы-джан, — не поняла его мать.

Отец наклонился к уху матери ещё ближе:

— Я боюсь, что наша невестка сбежала из родительского дома.

— Ты… ты это всерьёз думаешь?

— А ты посмотри только на сватью, — ответил отец, взглядом показав на сидящую на земле у его ног тётушку Огульсенем. — Если не это — то что же? Ты только послушай, что она бормочет.

Мама прислушалась.

— И где были мои глаза, чтобы им вылезти раньше, чем они это увидели, — вот что донеслось до моих ушей и уж, конечно, до ушей моих родителей. — Разве я могла, дорогие сваты, подумать даже, что такое может случиться — это со мной, Огульсенем.

— Вот видишь, — сказал отец и почему-то оглянулся.

— Теперь вижу, — согласилась мама и тоже оглянулась.

— Видишь теперь, насколько я был прав, допуская такое, — твердил отец.

— Вижу, Поллы, вижу, — согласно поддакивала мама.

— Всё-таки, женщина, — заявил отец, — тебе нельзя доверять ни в большом, ни в малом.

— В чём же я провинилась, Поллы-джан? Не понимаю.

— В чём? Да уж, конечно, ты не понимаешь. А то, какие разговоры про нас пойдут — тоже не понимаешь? «Стоило Поллы-ага, — так станут теперь говорить, — посватать своего сына за Гюльнахал, как она тут же сбежала неведомо с кем и неведомо куда». Это ли не позор?

Мама побледнела.

— А чья это была идея — породниться с тем домом? — ехидно спросил отец. — Кто пел мне в уши с утра и до вечера, какая прекрасная невестка нам достанется? Не ты ли ещё час назад расхваливала ковры, которые она будет ткать, и подсчитывала тюбетейки, которые она вышьет?

Мама покорно опустила голову — да и что она могла сказать?

Тётушка Огульсенем, сидя на земле и ритмично ударяя ладонью, как в бубен, продолжала на одной и той же низкой ноте:

— Ай-вай, сваты, и что за несчастье на мою голову, Что же теперь делать? И кому, кому мне теперь пожаловаться, и кто мне посочувствует в моём горе?

Мне даже стало немного жаль тётушку Огульсенем — похоже было, что она искренне огорчена всем происшедшим.