Сергей Бобров - Сборник - стихи и письма

1931

И мы вошли; все было так спокойно...

Шуршит трава. И тонкий голос меда

Играет с ветром, сладок и певуч,

Над ним дрожит звенящий бронзой луч,

И тишина ложится и свобода.

Лазурный час, топазы небосвода,

Неясный бег и превращенья туч,

Закат недвижен, странен и горюч,

На завтра собирается погода.

Навстречу странник. Тихие глаза,

Одежда порвана, худые руки.

Остановился. Медленные звуки

Печальной речи. Плачут небеса.

Их скорбь цветет в сияньи нашей муки

И тают в воздух наши голоса.

Янв. 1933

Ты говорила мне: «Немного лет

Пройдет и ты ко мне приедешь тоже.

Такой же добрый, на стихи похожий,

Немножко сумасшедший и – поэт.

И ты не должен огорчаться, нет;

Ты будешь там стихи писать. Ну что же...

А под окошком розы в день погожий

И небо милое и тихий свет.

А, может быть, у нас детеныш будет,

Мне так всегда хотелось. Вот и все.

Кто любит, тот ведь верит, а не судит».

Ушли тяжелые года и что

Прошло тогда, то тихо и мертво,

И только горький страх ту память будит.

Янв. 1933

Хочу человеком я быть

На людной площади полезно увидать

Глухую муть страстей и голос полудикий,

Чтоб рассудить потом о точности великой,

С какою мир себя нас учит понимать.

О, эти призраки, живые, как видать,

Как говорить о них, о смерти их безликой,

Торчащей тут и там зловещею уликой,

Пожарище страстей – как их еще назвать.

И ты один из них над той же бурной бездной

И знаешь, что и ты несешь ужасный знак,

Которым метит времени полет железный,

И что они тебя читают точно так,

Как ты читаешь их; что через серый мрак –

Кто скажет, что тебе сияет голос звездный.

Февр. 1933

Лежит широкий холм, как дивный зверь преданий.

Он грузно на бок лег и лапы подвернул,

Вздохнул глубоко и недвижным сном уснул

В воздушной ясности недвижном океане.

Пушистым сумраком огнистое перо

Над ним парит, горя на синеве заката,

И красным золотом и пышной тьмой объято,

Так сильно, пристально, цветисто и легко.

А к северу идет томительным покоем

Почти бесцветная, бледнея, тишина –

Узорчатый покой, он расцвечен егда,

Едва цветет, едва закатом беспокоим.

Сент. 1934

(Этна пылает)

Я тебя не увижу,

Но из сумрака – не дыша...

Исчезает призрак закатный,

Дней задумчивая душа,

Тихий, звонкоустый, невозвратный,

Как Гомеровская строка.

Грозный сумрак сокрушен,

Слава кличет перед нами,

Над развалинами града

Реет медленный орел.

Вот он на берег ступил, мужественный и грозный,

Сладко шумит за ним пенистая струя.

Сумрак ложится невинно и робко,

Нежно звучали, едва расцветая, уста,

Трепетный стан скользнул

И мелькнули гибкие руки.

Гений уснувших страстей распахнул темноту.

Ставень качнулся, запел и ушел.

Очи ты хочешь мне сжечь,

Мои звезднобездонные очи!

Плещет пламенем река

Посреди полей Аида,

Невозможна и черна,

Бурным пламенем одета.

Лавой дышит вулкан огнеустый,

Дымный над ним стоит, золотясь, туман,

Грозно бушует гора, громадною грудой,

Дымом и молнией скрывая потрясенную высь.

Мирные воды и скалы! – к ним

Медленно пламя плывет.

Солнцем вторым – луна.

Скал раскаленных обломки

Пляшут в глухой тишине

Над кратером страшным.

Синяя тьма, серебро. Золотая порфира.

Светлые очи сияют и нежат уста.

Ты в великой тишине

Говоришь, как призрак мира,

Сердце разрывает мне

Переполненная лира.

Дек. 1935

Идем. Пошли. Встают холмы,

Пустыня, сосны, озеро,

Крутые беркута круги

И берег темно-розовый.

Я где-то видел эту тишь,

Сосновый сумрак ветренный,

И изумрудный мой камыш,

И тот ковыль серебряный.

Как просто дышит вышина,

А небом сине-огненным

Блестит сухих степей душа,

Раскалена, не согнута.

Над серым серебром горчит,

Полынь лениво светится,

А жаворонок говорит

И в воздух чистый мечется.

И в каждой звездочке цветка,

В крылах, кругом стрекочущих –

Горит душа, полна огня

От этих дней рокочущих,

От изумрудной тишины,

От шири аметистовой.

Ну вот. Садись и отдохни.

Рисуй. Пиши. Насвистывай.

Июль 1937

Я различаю: Тютчева пыланье