Николай Самвелян - Крымская повесть

— Господи помилуй!

— Что это?

Шуликов дергал Владимира за рукав. Его глаза были расширены и неподвижны. Прямо на Владимира, держась за голову, бежал знакомый круглолицый солдатик. За ним, щелкая на ходу затвором и почти упираясь штыком в спину, спешил другой солдат — в форме Брестского полка. Владимир не помнил, как все случилось. Он рванулся вперед и ударил брестца этюдником по голове. Тот охнул и осел. На плиты набережной посыпались тюбики краски и кисти…

Воздух наполнился грохотом. Казалось, что нечем дышать.

Миноносец «Свирепый» был уже выведен из строя… Транспорт «Буг» прямо на глазах погружался в волны… На «Очаков» обрушился шквал огня, но он еще изредка отвечал из нескольких орудий главного калибра. Батареи Северной стороны начали обстреливать крейсер шрапнелью. Над палубой вспыхивали белые дымки разрывов.

Круглолицый солдатик уже пришел в себя, держался за голову и тихо стонал. А карикатурный в своем плаще-крылатке Шуликов держал в руках детский «монтекрист» и повторял одну и ту же фразу:

— Я стрелял! Я стрелял!

— Помогите отвести его в гостиницу. Да очнитесь вы наконец, Венедикт Андреевич!

— Да, да! — Шуликов был в шоке. — Конечно, надо его увезти отсюда… Берите его с другой стороны. О, да он поднимается. Сможет и сам идти.

Вестибюль был заполнен людьми. Тут рыдали, кто-то истерично вопрошал: «Где он? Где он? Ну где же он?»

Завидев Шуликова, к нему метнулась мадемуазель Шлее.

— Вас все знают! Скажите офицерам, чтобы солдаты не стреляли по гостинице! В верхних этажах уже выбиты окна. Я обращаюсь к вам как к человеку, слово которого — закон.

— Они стреляют не только по гостинице, мадемуазель, но и в людей. Я бессилен что-либо изменить.

Мадемуазель за ночь похудела минимум на пуд. Под глазами синие круги. Их трех подбородков в наличии осталось лишь два. Один бесследно исчез. Как ни странно, волнения последних дней пошли на пользу ее внешности.

— А кого это вы ведете? — поинтересовалась мадемуазель, заметив наконец солдатика. — И куда?

— В тот самый номер, который я оплатил еще неделю назад. А солдат, которого мы поддерживаем под руки, только что спас меня от разъяренной толпы. За что и поплатился. Я ему обязан жизнью. Объяснение вас устраивает?

— О-о! Вполне, вполне! — закивала мадемуазель. — Если нужна моя помощь, я всегда… К сожалению, сейчас некого послать за врачом.

— Мы обойдемся сами. Я кое-что смыслю в медицине.

С людьми своего круга Венедикт Андреевич умел говорить находчиво и точно.

Солдатика уложили в кровать. Шуликов сообразил соорудить компресс из полотенца. Оно уже стало розовым от крови.

— Надо же — прикладом по голове! — бормотал солдатик. — Что «Очаков»?

— Горит.

— А где Шмидт?

— Кто знает?..

Солдатик попытался подняться. Его насильно уложили вновь.

— Нет, я пойду.

— Куда?

— В морские казармы. Там наши! — И тут же потерял сознание.

Окна второго и третьего этажей были выбиты залпами брестцев. На полу валялись осколки потолочной лепки. Бриз парусил шторы, наполнял комнату запахом моря в смеси с пороховой гарью. Но на пристани уже не стреляли. И канонада утихла. Зато вдали, на той стороне Южной бухты, все еще слышались не только разрозненные винтовочные выстрелы, но и залпы. Какой-то неясный шум доносился от Корабельной бухты, доков и конторы порта.

Короткий осенний день уже угасал. На море стало сумеречно. Прямо на стыке Малого и Большого рейдов пылал огромный костер — «Очаков». Огонь не успел захватить лишь нос корабля. Вдруг вспыхнули и уперлись именно в уцелевшую часть «Очакова» прожекторы с «Ростислава», «Трех святителей» и «XII Апостолов». Свет прожекторов был голубовато-белым, неживым, каким-то инопланетным. А сами лучи казались щупальцами гигантского спрута, протянувшимися к «Очакову». Они ползли вдоль крутых белых облаков дыма, в средине которых временами вспыхивали языки пламени, и наконец уперлись в бронированную башню «Очакова». Там, на мостике, стояли люди. Можно было разглядеть, как маленькие фигурки машут руками и кричат. А на том месте, где погиб катер, лишь сине-черная вода, теперь даже не вспененная барашками волн — ветер улегся. И вдруг далекий, протяжный крик:

— Бра-а-тцы! Бра-а-тцы!

Но внизу, на пристани, стояли лишь солдаты — брестцы и казаки.

— Бра-а-тцы!

Никто не ответил на крик. Никто не послал к «Очакову» катер, чтобы снять заживо сгорающих людей. А в том, что гибнущий крейсер осветили прожекторами, было еще нечто садистское, злобное.