Жигмонд Мориц - Мадьярские новеллы

— Вот это практично, — сказал Кубо, рассмеявшись.

Они взобрались на вершину горы, откуда открывался чудесный вид. Матэ остановился передохнуть — ему не нравилось лазать по горам, — а отдышавшись, громко затянул заливистую песню альфельдских трубочистов:

— Шикарная песня, — сказал Кубо, выражавший все двумя словами: шикарно или практично.

Матэ подставил ножку верзиле словаку, и тот упал в высокую горную траву. Потом Матэ разбежался и перепрыгнул через Кубо, да не поперек, а вдоль.

— Ну, дружище, больше не вырастешь! — крикнул Матэ.

Кубо лежал ничком на траве и смеялся так, что у него даже под ложечкой заныло.

— Это ты практично пожелал! — простонал он в конце концов, протирая глаза.

Ходили слухи, будто Кубо уволили из армии из-за того, что для такого длинноногого парня не нашлось подходящих штанов.

Друзья малость передохнули. В лесу было тихо, только ветви деревьев шелестели да пели птицы. А над головой у них скрежетали вагонетки подвесной железной дороги.

Матэ следил за тем, как летят по длинному натянутому тросу маленькие чугунные вагонетки, переправлявшие руду с горы в долину, на металлургический завод, который дымил на краю города.

— У нас такого не увидишь, — заметил Матэ. — Эх, и расскажу я дома, как по железной проволоке летят до края света тысячи центнеров железа.

— Да, конечно! — согласился Кубо.

Матэ смотрел не отрываясь.

— Вот и нам бы тоже по этой проволоке до рудников добраться, — сказал он. — Или домой вернуться по ней.

Кубо громко рассмеялся.

— Чтоб только оштрафовали и арестовали?

— Только? — Матэ захохотал. — Ну, это невелика беда!

— Нет, конечно. Не надолго посадят! — Кубо тоже развеселился. — А ну, прибавим шагу, — сказал он. — Скоро полдень. Мы так до вечера не поспеем. А закон велит в рудничном поселке закончить все до Троицы, иначе из жалованья вычтут. Мы только утром вернемся, потому как луны ночью не будут. А впотьмах такой долгий путь по лесу не пройдешь — медведи съедят.

— Это было бы, конечно, непрактично! — пошутил Матэ.

Кубо рассмеялся.

— Понятно, нет! А вот практично, что в поселке есть баня, шахтерская. Вечером можно хорошо вымыться, побреешься... Есть парикмахер, только пять крайцаров — и раз, побрит! Вот как, дружочек. А утром, как только рассветет, обратно идти. Шикарно! Ого!

Кубо поднялся, и они молча зашагали дальше. Матэ с нетерпением ждал конца долгого пути. Кубо шагал по склону живописной горы спокойно и ровно, точно мул.

— Завтра для меня придет счастье, — сказал он наконец, и все лицо его преобразилось. Он вспомнил о своей невесте и не удержался, чтобы не заговорить о ней.

Матэ молчал. Казалось, перед глазами у него мелькнули льняные волосы невесты Кубо, ее голубые глаза и свежее румяное личико.

— Как же эта девчонка подцепила тебя? — спросил Матэ, кинув недовольный взгляд на своего товарища.

— С такой маленькой знаю ее! — ответил Кубо, показав, какой крохотной была девочка, когда он познакомился с ней.

— Красивая девчонка, — сказал Матэ.

— Красивая, — убежденно подтвердил Кубо.

Помолчали. Потом заговорил Кубо:

— Дружок, я ведь был еще только учеником трубочиста, а ее отец мастер. Очень злой человек был. Ай, ай, ай. Я сразу полюбил Эвелинку, когда она еще такой маленькой была. Но я не смел попросить у ее отца, он все равно не отдал бы мне... Ай, ай, ай. И я остался ему подручный навсегда. Я не шел никуда, и даже ни в Сомбат, ни в Мишкольц, ни в Кашшу, ни в Будапешт, а всегда хотел, потому что ездить и много учиться есть очень практично. Ай, ай, я только остался, и только хотел, чтобы руку просить, но не смел, он мне все равно не отдаст. Четырнадцать лет я только жду, когда же можно попросить руку Эвелинка. Когда прошлого года в троицу умер мастер, тогда сказала мастерова женка: «Кубо, ты только остается здесь, дальше работать. Если тебя в новый год выбирают мастером, я отдают тебе Эвелинка». И я сказал: «Ладно, хорошо, я остается здесь». В новый год меня выбрали, но только заместителем, бургомистр сказал, как только свадьба будет, сразу выбирают, потому что он хочет, чтоб муж Эвелинка был мастером трубочистом, а если меня сейчас выбирают, я не возьмет Эвелинка. «Ай, ай! Что я не возьмет?!» Сказал я про то женке мастера, и тогда она мне так сказал: «Ты только остается здесь, Кубо, и когда пройдет год траура, я отдают тебе Эвелинка». Потому она до тех пор получит жалование. Я только заместитель, но это мне все равно.