Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

— Только вы из всего класса и понимаете эти рассказы, которые мы читаем, — сказал он. — Остальные либо зевают, либо сбиты с толку, либо и то и другое. К тому же вы обладаете восприимчивостью поэта, а это очень хорошо для начала.

Как он меня бесит! Что он понимает, мало ли какая у меня восприимчивость!

На самом деле ему просто хотелось поговорить о моем отце — выдающемся поэте. Он пытается побольше разузнать о нем, но не тут-то было. Почему я должна обсуждать отца с посторонними? Люси никогда не расспрашивала меня о папе — за это я ее и люблю.

Клэр поджидала меня за углом, чтобы подробно выспросить, о чем я говорила с мистером Дэвисом. Требовала в точности воспроизвести каждое слово. Господи, сказать ей, что ли, какой кретинкой она себя выставляет? Крутится возле него, как собачка, — носатая, губастая, и вдобавок волосы колечками спадают на синенькие глазки. Наверное, когда запыхается, она вываливает наружу розовый язык.

София на днях пришла ко мне вся в слезах — Клэр брякнула ей, что темные волоски, которые растут у Софии вокруг сосков, омерзительны и не понравятся ни одному мужчине. София уже готова была выдернуть их, но я упросила ее не делать этого. Ведь они появятся снова — еще чернее и жестче, и тогда уж от них не избавиться. Клэр знает, что София озабочена тем, как она выглядит. Думаю, это чисто итальянская черта — переживать о том, как получше преподнести себя мужчине. У нее пунктик, что в постели необходима ипа bella figura [4] Безупречная фигура (ит.). . Правда, у нее еще не было ни одного мужчины.

— Ты видала когда-нибудь сиськи Клэр? Настоящие сосиски! — сказала я.

София расстегнула блузку и сняла лифчик:

— Что ты о них скажешь? Только честно?

Она приподняла ладонями свои маленькие груди, и я замерла восхищенно: нежно-розовые соски таяли на белой коже, а вокруг каждого росло по три-четыре длинных черных волоска. Такой красоты я никогда не видела!

— У тебя великолепная грудь! Действительно прекрасная — подумаешь, пара волосков!

София прыснула — она всегда смеялась над собой, — и слезы мгновенно высохли. Глупышка вечно сидит на каких-то экзотических диетах, выдумала, например, перед каждым приемом пищи съедать две черносливины и один сушеный инжир. И ведь понимает, что это ерунда, но ничего не может с собой поделать. А на следующей неделе будет преспокойно уплетать на завтрак овсянку и сладкие булочки. Ей никогда не похудеть, ума не приложу, зачем она так упорствует.

Во многом София мне нравится больше, чем другие мои подружки, но меня раздражает легкость, с которой она готова поверить любой глупости, сказанной кем-то с умным видом, все равно — о сексе или о смысле жизни. Вчера во время завтрака я услышала, как София разглагольствует на другом конце стола:

— Итак, нет смысла продолжать жить. Жизнь напрасна. Ничто в ней не имеет никакого значения. Зачем мы живем, если в итоге все равно умрем?

Что-то в этом есть, конечно.

София держала в руке сладкий пончик, собираясь откусить кусочек. Опять Дорины штучки! Начиталась Камю и Сартра и угостила Софию порцией чепухи об экзистенциализме и о смысле жизни. Вернее, о его отсутствии. Сама-то София книжек не читает, она только слушает Дору и еще больше расстраивается из-за развода своих родителей. Именно этот развод вгоняет ее в депрессию, а вовсе не какая-то абстрактная философия. Если у человека все хорошо — ему никакой Ницше нипочем. Все слушатели, в том числе и я, встретили заявление Софии взрывом хохота.

Я завопила через весь стол:

— Да ради одних только пончиков стоит жить!

Еще одна цитата из Ницше, пока Дорина книга у меня:

Если б я мог стать мудрее! Если б я мог стать мудрым вполне, как змея моя! [5] Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.

Тошнит меня от этой Доры.

Я на десять минут задержалась на хоккейной тренировке. Пока я неслась по лестнице, в голове промелькнула мысль: а вдруг, на мое счастье, миссис Холтон в кои-то веки решит проверить, все ли мы на месте? Тогда меня посадят под домашний арест — и прощай пятничный ужин в Чайнатауне. Выходя из-за угла в коридор, я увидела, как кто-то проскользнул в открытую дверь напротив моей комнаты. Конечно, эта девушка в длинной голубой юбке и белой блузке с пояском могла быть кем угодно, но я-то знала, что это Люси. Когда я подошла, дверь в комнату Эрнессы уже закрылась. И дверь эта походила на громадный белый глаз.

Моя догадка подтвердилась — комната Люси была пуста. Ну о чем они могут говорить? Ведь у них же абсолютно ничего общего.