Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Однажды вечером моя сестра Антония взяла меня за руку, и мы пошли в собор. Антония была много старше меня: высокая, бледная, с черными глазами и улыбкой, подернутой тенью печали. Я был еще ребенком, когда сестры не стало. Но я так ясно помню ее голос, ее улыбку, ее ледяную ладонь, в которой лежала моя рука однажды вечером, когда мы вместе шли в собор. Более всего мне запомнился горестный и призывный свет в ее взгляде, неотрывно следовавшем за студентом, который мерил шагами соборную паперть, кутаясь в синий плащ с капюшоном. Я боялся этого студента: длинного, исхудалого, с восковым, как у покойника, лицом. Глаза его — яростные глаза тигра — сверкали из-под упрямого, резко очерченного лба.

При ходьбе у него хрустели колени, что делало его еще более похожим на выходца с того света… Он нагнал нас в дверях, выпростал свою костлявую руку, зачерпнул святой воды и протянул моей сестре, которая вся затрепетала. Она поглядела на него с мольбой, а он криво усмехнулся и прошептал: «Я в отчаянии! »

Стоит мне закрыть глаза, и я слышу тихий хруст коленных чашечек, как будто студент проходит по коридору мимо моей двери. Интересно, каково это — быть католиком, погружать руку в холодную воду, веруя в ее святость?

Вчера Люси не пришла к себе на тихий час. Часть его мы обычно проводим у нее в комнате. Для того-то нам и нужна «двушка». Первый год мне было так одиноко в моей келье. Я и не подозревала, как много значат для меня эти минуты наедине с Люси, пока она вдруг не исчезла. Сначала мы поболтаем немножко. Потом я сажусь в ее кресло и читаю, а она делает уроки за столом. Я могу заниматься и в кровати, и на полу, и в кресле, и даже стоя. Но Люси необходимо сидеть за столом. Она говорит, это ее организует. Не в моих правилах дружить с теми, кто не слишком сообразителен, но к Люси это не относится. Она совсем не дурочка, просто школьная программа ей не очень легко дается. У нее иной склад ума, чем у меня. Зато она с кем угодно поладит. В прошлом году, например, я помогала ей с немецким. И хотя я никогда немецкого не учила, я смогла сделать за нее переводы.

Ты должен довериться тому, с кем совершаешь обряды. Помню наши с папой ежевечерние прогулки вдвоем, чтение перед сном, а когда я была совсем маленькой, у нас был «ритуал тушения лампы» у моей кровати. Я засыпала только при свете, а потом папа приходил и выключал лампу. Проснувшись случайно среди ночи, я снова зажигала свет, но утром лампа всегда была выключена. Я не сомневалась, что папа не спит всю ночь, потому что сторожит мою лампу. Позже я узнала, что он не спит, потому что пишет стихи. Эта лампа стояла на бирюзовом подножии, а сверху ее прикрывал маленький колпачок — белый в бирюзовую крапинку. Загоралась лампочка, и бирюзовые крапинки ярко вспыхивали.

Когда папа умер, я продолжала придерживаться наших ритуалов, цепляясь за ниточку, которая связывала нас. Бродя по ботаническому саду, я вглядывалась в гущу деревьев и сквозь стеклянные стены оранжерей, гуляла над прудом в японском садике. И все ждала, что на одной из тропинок вот-вот появится папа, мой папа вернется ко мне.

С Люси мы встретились только на перекуре после ужина. На мой вопрос, играла ли она сегодня в хоккей во время тихого часа, Люси ответила:

— Нет, я была у Эрнессы. Она мне помогала с немецким. Как здорово она им владеет! Совершенно свободно. Мне не хотелось возвращаться к себе, я боялась, что меня застукает миссис Холтон.

Миссис Холтон в жизни не выйдет из своей комнаты во время тихого часа. Да она бы и бровью не повела, даже если бы мы тут все перевернули вверх дном. К тому же наша с Люси «двушка» напротив комнаты Эрнессы — только коридор перейти. Мне показалось, Люси рассердилась на меня. Конечно-конечно, она может распоряжаться своим временем как хочет. Но как она только могла просидеть так долго в Эрнессиной комнате? Там такой жуткий смрад. Запах грязных носков в комнате Чарли — ничто по сравнению с этой вонью. Я зажимаю нос, когда прохожу мимо двери Эрнессы.

Меня совершенно не впечатляет то, что мистер Дэвис — поэт. Уж лучше бы он был просто учителем литературы. Со следующего полугодия он открывает поэтический класс. Каждая ученица будет читать вслух свое творение, а все остальные — комментировать его. Какой кошмар! Сегодня он попросил меня задержаться ненадолго после урока. Клэр чуть не лопнула! Она совсем на нем поехала и всякий раз ищет предлог, чтобы остаться после занятий и поговорить с ним. И ведь не понимает, что выглядит полной дурой. По-моему, это яркая иллюстрация выражения «одуреть от любви». А меня он ни капли не интересует. Слащавый какой-то. Наверное, и стихи у него такие же приторные. Спросил, не хочу ли я записаться в его поэтический класс. Каждая претендентка должна что-то сочинить, и он уверен, что у меня должно хорошо получиться.