Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

На несколько мгновений в комнате воцарился сумрак; снаружи солнце спряталось за набежавшее облако. Ее кожа поглотила свет, как губка впитывает влагу. И когда ее тело переполнилось, свет просочился сквозь него, и тело начало растворяться: сначала пальцы, потом кисти, предплечья… Их очертания повисли в воздухе, а потом и этот ореол, и кровь исчезли без следа.

Я отвернулась. Я не желала смотреть, как испаряется ее грудь, как исчезают ягодицы, лицо. Когда я повернулась, она уже пропала среди пылинок, повисших в воздухе. Муха с громким жужжанием билась в оконное стекло.

Сублимация (возгонка) — переход из твердого состояния сразу в газообразное.

Сублимировать ( возвысить, облагородить) — трансформировать изъявление инстинктивного желания или импульса из более примитивной формы в ту, которая считается более приемлемой культурой или обществом.

Лезвие я унесла с собой. На нем не было и следа крови. Я спрятала его в ящик стола среди писем и фотографий. Комод я передвинула на прежнее место. Все равно это не поможет.

Я стою под громадным деревом. Ствол у него такой толстый, что мне и не обхватить. Ветер бушует в древесных кронах, перебирает хвою. Шум этот напоминает звук ливня, но одежда моя суха. И даже запрокинув голову, я не могу разглядеть верхушку дерева. Я пересчитываю мягкие хвоинки в каждом пучке — их ровно пять, рассматриваю длинные изогнутые коричневые шишки и пепельную истрескавшуюся кору. Это белая восточная сосна. Надо скорее сказать папе. Он так обрадуется, что я ее узнала.

На перемене я проскользнула в кабинет заведующей старшей школой и заглянула в папку с индивидуальными расписаниями учениц. Я караулила в коридоре, пока мисс Вайнер не вышла из кабинета. Нужно было торопиться. Руки у меня так тряслись, что я с трудом листала страницы. Каждый день ее уроки начинаются не раньше 11 часов. Она вынуждена являться на утреннее собрание перед уроками, но после этого у нее есть два с половиной часа свободного времени. Тогда-то она и спит. Долгий сон ей ни к чему.

Целый день я ходила по коридорам, вперив глаза в пол перед собой.

Я боялась его увидеть. Стоило только нашим глазам встретиться, и он оставил бы все: и веселую женушку-активистку «маршей протеста», работающую в Отделе планирования семьи, и обеих кошек — черепаховую и бело-серую, и ребенка, хлопающего глазами на диване от Армии спасения, и свою поэзию. Он бросил бы все и забрал меня с собой.

Я застилала постель, возвратившись после завтрака, когда заглянула миссис Холтон и велела мне после полудня, как только закончатся уроки, зайти к мисс Броуди. Миссис Холтон разговаривала со мной, стоя в дверях, чтобы (не дай бог!) случайно не переступить порог моей комнаты. На лице у нее была злобно-брезгливая мина. Она и не думала скрывать от меня свои чувства.

Меня уже несколько лет подряд пытались уговорить пойти к мисс Броуди, но я всегда отказывалась. А теперь мне приказывали. Но эта мисс Броуди — обыкновенная мошенница. Все ее беседы сводятся к банальностям, касающимся нашего «внутреннего, я“», причем она понятия не имеет, что это такое. Как она вообще может быть школьным психологом? Единственный человек, которому она нравится, — София, та любого взрослого посвящает в свои проблемы. Мисс Броуди любит, когда девочки с ней откровенничают. А на самом деле она даже и не слушает, что они говорят.

С самого начала все было, как я и ожидала. Мисс Броуди попросила меня рассказать о самоубийстве отца, о моих нереализованных чувствах к нему. Она изображала полную готовность выслушать все.

— Как он это сделал?

— Он вскрыл себе вены. На обоих запястьях.

— Что вы почувствовали?

— У меня было странное чувство.

— У него была другая женщина, не так ли?

— Нет.

— Кто обнаружил его?

— Мама.

— Вы его видели?

— Нет, меня увели.

Ложь или правда… Она не в состоянии их различить.

Потом она спросила о моих прежних встречах с психологами. Сразу после папиной смерти и в предыдущий раз, гораздо раньше. Откуда она узнала? Мама никогда не рассказывала об этом в школе. Мне не хотелось говорить. Я достаточно ей рассказала. Позволила ей подглядывать сквозь замочную скважину. Я никогда ничего не рассказываю докторам добровольно. Мои заверения, что я была просто встревожена, но на самом деле ничего плохого не произошло, ее не удовлетворили. Она все задавала свои вопросы.