Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Тогда я пожаловалась ей, как дурно влияет на Люси Эрнесса. Она поощряет ее к тому, чтобы та не заботилась о себе. И это подрывает ее здоровье.

— Эта девушка приходила ко мне однажды, в начале учебного года, — сказала мисс Норрис, — ее греческий был весьма хорош. Я сказала, что мне ее нечему учить. Но, если бы она захотела, мы могли бы вместе почитать греческих историков. Но это ей было не по нраву.

— Я боюсь того, как она действует на Люси. Люси слишком слаба, чтобы выдержать это. Она не верит, что больна. И все девочки твердят, чтобы я не вмешивалась. Говорят, что это не мое дело.

— Вы должны доверять своим инстинктам. Вы — добрый человек. Поступайте так, как считаете правильным. Что бы ни говорили другие, не обращайте внимания. Они слышат только себя. Мнение толпы — это зачастую зло, и, как сказал Софокл, «Всякое зло — бессмертно».

Сегодня мы начали переводить отрывок из «Одиссеи». Для меня это было слишком сложно. Большую часть перевода сделала мисс Норрис. Одиссей призывает духов из царства мертвых и отдает им кровь черных овнов. Он выливает эту кровь в глубокую яму, чтобы призраки смогли вновь обрести дар речи. У меня есть с собой книга с переводом «Одиссеи». Вот как я должна была бы записать сцену встречи Одиссея с его умершей матерью:

Как несправедливо. Тело и душа разделены и рассеиваются, как туман. И никакой надежды ни удержать, ни воссоединить их.

Как мучительно мне хочется обнять моего отца и вернуть ему дар речи, но даже в моих снах он ускользает, не сказав ни единого слова.

Сегодня мы с Люси повздорили не на шутку, и вот я наконец свободна. Свободна от грез о совершенной дружбе. Я никогда не хотела, чтобы они стали явью. Пусть бы так и оставались грезами, да так бы и рассеялись, подобно снам. Однажды я бы просто проснулась и поняла, что больше не мечтаю о девочке из голубой комнаты. У меня была бы другая мечта.

В тихий час я пришла к ней. Она лежала в постели, полуприкрыв глаза. У нее не было сил ни открыть, ни закрыть их. Я присела на краешек кровати и убрала ей челку со лба — волосы были гладкие, как металл. На влажную от пота кожу налипли отдельные волоски. Она попыталась улыбнуться.

— Люси, я знаю, что ты снова заболеваешь. Я боюсь за тебя. Мне придется позвонить твоей маме.

— Я совершенно здорова. Я знаю, что это не болезнь. Это что-то другое. Это лишь видимость болезни, но я не больна.

— Может быть, ты хочешь уехать? Подальше отсюда? Пусть твоя мама приедет за тобой, а?

— Нет. Ничего страшного. Не звони ей. А то она тут же примчится. Встанет среди ночи.

— Я не понимаю.

— Это потому, что тебе хочется верить в то, что я все еще прежняя Люси. Это печально. Ты дружила с прежней Люси, но не со мой. Тебе нет дела до новой, настоящей Люси. Ты даже знать ее не хочешь.

— Это все Эрнесса виновата! — закричала я. — Это она настроила тебя против меня! И поэтому ты так говоришь.

— Она никогда не упоминала о тебе. Я просто изменилась — вот и все. Почему ты всегда и во всем обвиняешь ее?

— Потому что во всем виновата она одна. Если бы она не появилась здесь, у нас с тобой был бы замечательный выпускной год. Она испортила все для меня. Я так ненавижу ее, что убила бы, если бы только могла!

— Меня тошнит от твоих слов, — сказала Люси, приподнявшись неожиданно резко.

Я схватила ее за руку, вытащила из постели и поволокла в ванную. Она была легкой как пушинка, но мне стоило огромных усилий дотащить ее. Мы стояли рядом, едва помещаясь в узеньком зеркале на двери ванной. Она тяжко навалилась на меня.

— Посмотри на себя! — крикнула я. — И скажи мне теперь, что у тебя не больной вид. Ты еле стоишь на ногах!

— На себя посмотри, — прошептала Люси.

Одинаковые белые блузки, длинные голубые юбки, одинаково бледная кожа и воспаленные глаза — мы обе напоминали привидения, мы существовали только отчасти. Вся прелесть Люси исчезла, но не это меня в ней интересовало. Лицо мое было мокрым от слез. Я сама не заметила, как заплакала.