Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Анни провалилась в глубокую черную дыру и не смогла оттуда выбраться. Это был несчастный случай. Она просто заглянула в нее — посмотреть, как оно там, — и упала. Больше я никогда ее не видела. Однажды за завтраком ее подруга сказала: «Анни проживает свою жизнь, как будто это роман, который она когда-нибудь напишет».

За ужином все так насмехались надо мной, что мне хотелось убежать обратно в комнату. Но я очень проголодалась — ведь за все выходные у меня и крошки во рту не было. Ни в субботу, ни в воскресенье я никуда не ходила, сказавшись больной. Измученная до предела, я все это время проспала. По воскресеньям у нас вечерний фуршет, и я могла быстро поесть и убраться. Я набросилась на еду, не успевая тщательно прожевать и жадно глотая, чтобы снова откусить очередной кусок. Это был какой-то неестественный голод. Я слопала две порции, ни слова никому не сказав, и ушла к себе. Нам разрешалось по воскресеньям лишний час провести в общей комнате, но я даже не пошла туда вместе со всеми. Я закрылась в своей комнате. Никаких сомнений, что-то было подмешано в гашиш. Не могу понять, почему он только на меня так подействовал. Но остальные девчонки обожают подкурку — и вот это у меня тоже никак в голове не укладывается.

Люси заглянула спросить, стало ли мне лучше, и я ответила, что хочу побыть одна. Я лежала со своим дневником под одеялами и старалась не заболеть по-настоящему. Если лежать неподвижно, позволяя волнам тошноты беспрепятственно накатывать, то морская болезнь скоро проходит. Меня так и тянуло отползти в дальний угол шкафа и забиться там за платьями. Маленькой я так и делала.

Вот потому-то я и не хотела возвращаться в школу. Я боялась, что все начнется снова. Я не могу закрыть глаза и пожелать, чтобы все исчезло.

Я хочу стать невидимой.

В этой школе нет секретов. Кто-то что-то пронюхает. А нет — так выдумает и убедит всех, что это правда. В итоге уже не важно — правда это или ложь, была тайна или не было.

Клэр поджидала меня по дороге на ужин. Она сказала, что ей нужно со мной поговорить. Попросила меня прийти после ужина в общую комнату и так нервно отбросила назад колечки своей длинной челки, что я сразу догадалась — речь пойдет о мистере Дэвисе. Но идти мне не хотелось.

— Я знаю, ты не поверишь, — сказала Клэр. Она почти прижалась ко мне и жарко дышала в ухо; меня так и подмывало оттолкнуть ее. — Особенно ты, ведь вы всегда говорили с ним только о поэзии!

— Конечно.

— Я не могу сказать, откуда я это знаю, но знаю наверняка — это правда. Мистер Дэвис и его жена сочиняют порнографические рассказы. Вместе! — объявила Клэр.

— Ты угадала — я в это не верю. Ну и дура же ты!

— Спроси у мистера Дэвиса, если не веришь мне!

— Для чего им это, как ты думаешь? — спросила я.

— Они пишут рассказы для журналов — под псевдонимом, конечно. Не такие они дураки. Они же не хотят, чтобы их выгнали с работы.

— Но ты-то как об этом проведала?

— Я говорила, что не могу сказать. Доверься мне.

— С какой стати? Докажи мне сначала, что это правда.

— Потерпи, доказательства я добуду.

Я хотела уйти, но что-то меня удерживало. И я спросила:

— Ты видела этот журнал?

Клэр замялась и ответила вопросом на вопрос:

— Как ты думаешь, они с женой проделывают все это в постели, прежде чем описать?

— Если они и сочиняют такое, то исключительно ради денег. Чем бы он ни занимался, мне все равно, — сказала я.

Но мне не все равно.

Ученицы дневного отделения никогда не прикасаются друг к другу. Они кривятся, когда обитательницы пансиона идут по коридору в обнимку. Но мы не такие, как они. Даже мысль о прикосновении к другой девушке отвратительна им. Но вечерам они висят на телефоне. И все их разговоры лишь о парнях, косметике и тряпках. Мы же все вечера проводим друг с другом. Мы ненавидим телефон. Никому из нас не в радость вспоминать о своих семьях. Отсутствие новостей — хорошая новость. Всем известно, что почти все тренерши и половина учительниц — лесбиянки, но об этом не принято говорить. Ученицы дневного отделения обожают молоденькую и хорошенькую тренершу по хоккею, но все знают, что она живет с другой женщиной. Мне на это наплевать. Я с девчонками дневной школы почти не общалась, за исключением Доры, которая раньше тоже была на дневном. Только в этом году Дора перешла на пансион, потому что ее отец на год уехал в академотпуск в Париж. Да и раньше она отличалась от всех этих глупых блондинок. Она всегда больше напоминала пансионерку, хотя не очень-то ее хотелось обнять — такую сухую и холодную. Если мне случалось идти с ней под руку, я всегда ощущала неловкость.