Брет Уиттер - Охотники за сокровищами

– Рядовой первого класса Роберт Стир, рота Б, инженерный отряд 2826, – отрапортовал один из них, вытянувшись по стойке «смирно».

Совсем еще мальчишка.

– Что ты делал внизу, сынок?

– Осматривал шахту, сэр. С одним из шахтеров.

– По чьему приказу?

– Приказа не было, сэр.

Роример смотрел в грязное, усталое лицо солдата и пытался понять, по какой причине этот парнишка по собственной инициативе полез на двести метров вниз в затопленную шахту. «Глупость и поиски приключений», – подумал он.

– И что вы увидели?

– Там, внизу, ничего не работает, сэр. Темно, хоть глаз выколи. Все на метр затоплено водой, даже насосы. В дальнем конце коридора расположены запертые двери. Мы не пытались их открыть.

– Есть какие-нибудь указания на то, что за дверями?

– На одной мелом написано «Страсбург». На других – «Мангейм», «Штутгарт» и «Хайльбронн». Больше я ничего не видел.

– Дошла ли до них вода?

– О да, сэр, вода там повсюду.

Бауэру потребовалось две недели, чтобы разработать план действий. Он работал до 30 апреля. Резервные паровые двигатели были повреждены не сильно, и запасов угля было достаточно. После ремонта и отладки можно запустить лифт и вагонетки, при помощи которых обычно поднимали соль со дна шахты на поверхность. Если слегка переделать вагонетки и прикрутить ко дну лифта огромную бадью, можно попытаться вычерпать воду из шахты. Это не остановит затопление, но не даст воде прибывать, и тогда появится возможность починить насосы и электростанцию. В сложившейся ситуации это было элегантное решение. В мертвом городе Хайльбронне оживет громыхающее чудовище и примется железными руками вычерпывать воду из соляной шахты. И все – ради спасения искусства.

Но к тому времени, когда план воплотили в жизнь, Джеймса Роримера уже не было в городе. 7-я армия подходила к Мюнхену, и он не мог терять ни дня.

20 апреля, в пятьдесят шестой – и последний – день рождения фюрера, нацистская элита ненадолго собралась в рейхсканцелярии на наспех организованное торжество, чтобы сказать диктатору последнее «прощай». Почти все мечтали о том, чтобы оказаться подальше от Берлина. Может, для фюрера это и был праздничный день, но поводов для веселья не было. В тот самый день западные союзники взяли Нюрнберг, город, где состоялся первый съезд НСДАП, и над стадионом, где нацисты еще недавно устраивали грандиозные партийные митинги, взвился американский флаг. Дом великого немецкого художника XV века Альбрехта Дюрера был разрушен почти до основания, его верхние этажи, где хранилось одно из любимых приобретений Гитлера, алтарь Вита Ствоша, украденный в Польше в начале войны, были снесены. К счастью, алтарь успели спрятать под землей.

Мир наверняка обрадовался бы чудесному спасению алтаря, но людям, собравшимся в тот день в бункере фюрера, было глубоко на него наплевать. Кольцо вокруг них неотвратимо сжималось. Над их невеселым праздником реяла тень обречености. Как они кутили в прошлые годы! Какими подарками задаривали своего вождя: чаще всего украденными произведениями искусства, которым он всегда был рад. А теперь по Берлину палила Красная Армия, и даже здесь, глубоко под землей, было слышно, как рвутся советские снаряды. Гости, приехавшие из других городов, мечтали поскорее выбраться из Берлина. Те, кто постоянно оставался с Гитлером в бункере, думали об одном: как бы оттянуть конец. Настроение менялось каждый день. Нацистов швыряло из безумной надежды в полное отчаяние. Слухи об успехах опровергались правдивыми сообщениями об участившемся дезертирстве и постоянных поражениях. Гитлер почти не показывался на глаза. Главной темой обсуждения было самоубийство: травиться или стреляться? Главным занятием – пьянство.

Явление Адольфа Гитлера, опоздавшего на собственный праздник, не сильно взбодрило его приспешников. Фюрер как-то вдруг превратился в бледного и поседевшего старика. Он подволакивал левую ногу, левая рука безвольно свисала. Он горбился, голова утопала в плечах. Он все еще третировал своих подчиненных, в особенности генералов, но прежний огонь сменился ледяным гневом. Гитлер был уверен, что его предали. Повсюду ему мерещилась чужая слабость. Но сейчас ему не хватало сил даже на то, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение. Врачам пришлось накачать его лекарствами, иначе он не смог бы выйти к самым преданным своим последователям, к тем, кто оставался с ним на сцене вплоть до финального акта. Его глаза, когда-то сверкавшие яростной мощью и сводившие нацию с ума, теперь были пусты.