Виктор Дубровский - Трое в подводной лодке, не считая собаки (СИ)

Славка добавил:

— Вот и хорошо. Ты через недельку подъезжай, поговорим предметно.

— А когда мельницу делать будем? — тут уже брат келарь обратился к Сашке.

— Так ты с Трофимом договаривайся, его люди работать будут. У меня всё готово. Мне три рубля за работу заплатишь и за подшипники пять рублей.

— Сколько?! Они что, золотые?

— Да, пять. Поверь, по себестоимости отдаю. Да кроме того я же даю пожизненную гарантию на три года.

Онуфрий тяжело вздохнул. Пожизненная гарантия — это хорошо, но восемь рублей! Где ж такие деньги взять? Однако он засобирался.

— Поеду я, — удручённо сказал он, — проведать надо Фёдоровку.

— И что, даже чаю не попьёте? — пошутил Саня, а Славка добавил:

— Давай, брат во Христе, не побрезгуй, позавтракай с нами, никуда не опоздаешь.

Костя для убедительности хлопнул Онуфрия по плечу, отчего у того колени подогнулись и он плюхнулся на лавку.

После лёгкого завтрака брат келарь засобирался по делам. Саня сидел, задумчиво уставившись в потолок.

— Ты чё это? — обеспокоенно спросил его Слава, — хмель не выветрился?

— Томление в грудях какое-то нездоровое, — пожаловался Сашка, — набрали всяких дел, аж подумать тошно. За что хвататься? И только-только первый этап до ума довёл, да и то не до конца. А тут это вот ещё, с этой экспедицией, прости господи, ни в звезду, ни в Красную Армию. Ладно, мне в Александров надо, у меня сегодня учёба с трофимовскими. Ты у моих младших проверь арифметику, а то я не успеваю.

Костя лениво листал какую-то книжку.

— Если б я учился по такой грамматике, — он постучал пальцем по открытой странице, — я бы тоже из школы сбежал. Несмотря ни на что.

Костя кинул на стол книжку и ушёл в свою каморку, Саня упылил к своим ученикам, но покоя не было. Если день начался с визитов, так это верная примета, что гости будут толочься до вечера. Прибыл собственной персоной купец Игнатьев, лично посмотреть на тех болезных, которые готовы снова купить у него персицкие штучки, заодно пронюхать, что же такого из них можно поиметь. Заодно провентилировать, можно ли дальше гнуть ту же цену, или накинуть ещё пятиалтынный с фунта. Однако вымелся он часа через два, ошарашенный объёмом заказов, но с твёрдым Костиным мнением, что жить с такими запросами — это гневить Господа, который, как всем известно — совсем не фраер. Но его, Игнатьева, примут с распростёртыми объятиями, если он привезёт цинк, сурьму, шёлк, нефть и хлопок. И всё это в неограниченных количествах и по божеской цене. Опять-таки, корил себя купчина, так и не понял он, зачем же этим странным господам нужны все эти вещи.

Чуть позже Гейнц втолковывал Косте на смеси русских и немецких слов:

— Не надо торопиться, ты не Sprintficker [17] спринтер (нецезурн.) , когда подделываешь завещание, надо правильно выбирать чернила и не скупиться. Мне из Нюрнберга пришлось бежать, потому что не хватило денег на нужные чернила, — с совершенно серьёзным видом вещал он.

Костя рассмеялся:

— Не боись, у меня всё учтено.

Кто-то упражнялся в расписывании собственной подписи. Любовался, видимо кудрявыми завитками на четвертинке бумажки, и вот Костя решил этое самое изобразить. Не сказать, что получалось плохо, но всё равно, до идеала было далеко.

— Надо поближе к Нижнему перебираться, иначе нам доставка в копеечку влетит, — резюмировал Славка.

Не успел Игнатьев выехать с села, как нарисовалась соседка Собакина. И нет, чтобы идти к Анне Ефимовне дальше давить слезу за своё несчастное бытьё, так с обличающим видом докопалась до Славки, что, дескать, бросил в неведомой дали любезного её сердцу Ефим Григорича. Косте тоже досталось. Анна Ефимовна не вышла к гостье, беременность протекала тяжело. И эта, наконец, умелась.

Славка с Костей сидели и лениво продолжали переругиваться, всё никак не могли закончить начатый ещё в дороге спор. До этого они спорили до хрипоты, выясняя, когда же, и нужно ли вообще вмешиваться в жизнь Петра II.

Славка настаивал на том, что если и встревать, не раньше 1729 года, когда у Петра начнётся кризис и он произнесёт что-то вроде того, что «он скоро найдет средство разбить свои оковы». И вообще, «у Романовых кровь порченая», — так он заявил, и был противником всяких таких действий. Костя возражал, всё же последний из прямых потомков, не хухры-мухры.

Костя считал, что Мыш должен стать лучшим другом цесаревича, опередив при этом Долгорукого, и перекрыв тому возможность развращать Петра. Вплоть до самых радикальных мер. Однако, понимая, что свинья всегда грязи найдёт, если к тому есть такая склонность, и то, что Иван всего лишь реализовывал тайные желания самого Петра, надеялся всё же на лучшее. В чём и постарался убедить Ярослава, оставляя Мыша, как мелкого диверсанта в тылу врага. Не зря Костя почти неделю грузил его, вколачивая основные принципы того, что должен будет сделать Степашка. Сможет ли Мыш это сделать в одиночку — неизвестно, но на этот случай у Славки с Костей имелся список лиц, не замаранных в преступлениях режима. Костя больше боялся того, что сам Мыш вот-вот войдёт в пубертатный возраст, и тогда туши свет. Что может получиться из золотой молодёжи, не видящей никаких берегов, он знал. «Убью, — думал он, — вот только начнёт выкаблучиваться, так сразу и убью. И его, и всех этих князей с длинными руками. А Лизаньку, красотку несравненную, выкраду и отдам на поругание». Поругание ему виделось в самых завлекательных позах, а всегда, почему-то, в бане.