Роман Злотников - Пушки и колокола

То сейчас вспоминать чудно, как приняли новшество это. А тогда ведь не до смеху было. Погруженный в воспоминания, уже на подходе к воротам заприметил преподаватель свободных «потяг».

– Здравия тебе, Николай Сергеевич, – увидав пенсионера, приветствовали его парни. – В палаты княжьи? – расплылся в широкой улыбке тот, кто постарше.

– Так кузовок-то и свободен! – подхватил второй, младший. – А для тебя – так тем паче. Быстрее ветра домчим за слово доброе! Назвался гостем – полезай в кузовок! – задорно расхохотался он.

– Мож, я пешком хочу, – ухмыльнулся в ответ Николай Сергеевич.

– Хотел бы пешком, так и там уже был бы, – широко улыбнулись потяги. – Садись, садись! По ухабинам да кочкам косточки растрясем, да не помилуем!

– Ох, и бойки на язык, – проворчал трудовик, забираясь внутрь.

– Ноги кормють, да горло потешает. Руки тянут, да язык тоску прочь гонит! Э-ге-гей! – легко поднимая тряскую конструкцию, прокричал тот, что постарше. – Сторонись, честной люд! – необычайно проворно разогнавшись, не умолкали они. – Чуть попужаем, да отпустим, коли заплатишь!

– А как мало буде, так и еще помучим!

– Ножку на земельку, так вот он и магарыч! А магарыч есть, так и слава Богу! – довольно хохотали молодые люди, таща кузовок.

– Ты рогожку-то откинь, – обернувшись и приметив, что клиент рукой глаза от солнца закрывает, прикрикнул старший. Только сейчас пришелец заметил кусок веревки, болтающийся перед самым носом. – Смелей-смелей! – подбодрил его потяга, – не змея, чай! Не ухватит! – Пенсионер дернул за клок, и с козырька тяжко ухнулся кусок потертой рогожки, защищая от солнечного света.

– Сами, что ли, догадались?! – поинтересовался трудовик.

– Не! То – Митька удумал. Он у нас – смекалистый!

Митька. Тот самый потяга, что первый догадался изменения в конструкцию внести да Лелю об этом рассказать. Николай Сергеевич-то хоть и рукаст, да по памяти и по наитию чертежи корябал, слабо понимая в мелочах. Парни же, как оказалось, с первых дней столкнулись с проблемами чисто практического применения. Вот только все, кроме Митьки, угрюмо натужившись, подобно носилкам, смиренно тягали громоздкие короба.

Поначалу конструкцию хвата переделали. Так, чтобы и на плечи жерди ложились, а не только руками держать. Сразу ловчей дело пошло. Да и раскачиваться конструкция меньше стала. Потом доски тесаные, из которых и стенки боковые, и крыша – через одну поставили; еще чуть, но легче стала. Потом хваты вообще переделали так, чтобы еще ниже опустить сам кузовок да потягам еще жизнь облегчить. Теперь пол конструкции плыл над землей сантиметрах в пятнадцати, и парням не требовалось сильно поясницы нагружать, поднимая их или на землю ставя.

– Приехали, Николай Сергеевич, – вырвал его из воспоминаний озорной окрик паренька.

– Спасибо, – Булыцкий рассеянно принялся соображать, а чем же расплатиться с потягами. Старались ведь! Вон, аж взмокли, кузовок как можно скорее волоча, хотя и дышали ровно. Будто бы и не было того забега.

– Да Бог с тобой, Николай Сергеевич! – поняв причину замешательства, рассмеялся в ответ старший.

– С благодетеля барыш требовать – грех на душу! – подхватил тот, что помладше.

– То мы тебе в ноги кланяться должны, что от голоду уберег да харч зарабатывать научил. Бог тебя храни! – поклонились оба.

– Звать-то как, добры молодцы?

– Ивашкой и звать, – скромно улыбнулся старший.

– Стенькой кличут, – добавил младший.

– А по отцу?

– А по отцу – Вольговичи… Да только негоже простым по имени-отчеству зваться [59] На Руси того периода действительно обращаться по имени-отчеству было принято лишь к уважаемым людям высокого положения в обществе. К простым – по имени или прозвищу. , – потупившись, продолжал старший.

– Ты, Ивашка да Стенька Вольговичи, мне решать оставьте: как гоже, а как – нет, – отвечал пенсионер, поднимаясь на крыльцо. – Бог вам в помощь.

– Благодарствую, Николай Сергеевич, – отвечали оба.

Усмехаясь, Булыцкий поднялся в импровизированный класс, где его уже поджидали отроки.

– Ох, и шибкие, – покачал головой он, доставая из сундука необходимые принадлежности: длинную прямую ветку, служившую указкой, выдубленные шкуры с нарисованными на них картами Европы и Европейской части России, Московского княжества и карты Золотой Орды с улусами. По памяти все, конечно, но уже лучше, чем ничего. Расстелив шкуры на столе, преподаватель развернулся и тут же встретился взглядами с Фролом, подошедшим на занятие. Как всегда, зыркнув исподлобья, тот, покорно скрестив руки, приготовился слушать.