Роман Злотников - Пушки и колокола

Уже там, в раскаленном нутре бани по-черному, не преминул купец бывший восхититься и печью, убогий прототип которой видывал, еще в первый раз оказавшись в Троицком монастыре, и внутренним убранством дома, мол, даже и не пятистенок, а хоть бы и дожам на зависть. Потом уже, помолчав чуть, негромко добавил:

– Стекла секрет довелось выведать да записать. Вот только как в море оказался, так и пропала та запись. Ты, Никола, не обессудь, на память я тебе расскажу. Дай Бог, получится все.

– А ты? Артель и возглавишь стекольную летом этим же. Твой секрет, тебе и производство ладить.

Не ответив ничего, Некомат лишь молча перекрестился.

– Слышь, Никола, – уже потом, когда, напарившись, сидели в комнате для гостей, неторопливо потягивая прохладный квас, сказал он. – Ты тогда там, что ль… Мужика когда того лупцевал… – отведя в сторону глаза, мялся, словно бы не в состоянии подобрать нужного слова.

– Ну, чего молчишь-то? – устав ждать, потребовал трудовик.

– Не ты был тогда.

– Чего?

– Даже поглядеть, а не ты. Вот те крест! – с жаром подавшись вперед, купец принялся истово креститься.

– Чудеса, выходит, какие, – Николай Сергеевич невесело усмехнулся в ответ.

– Мож, и чудеса, да неладные оны.

– Спать давай. Завтра подыматься рано, – пришелец мрачно закончил этот разговор. – Слышь, Алена, завтра снова уходим. Теперь в Вязьму со Смоленском князь зовет, – помявшись, добавил мужчина.

– Не ходи! – разом отозвалась женщина. – Сердце беду чует! Не иди, – совсем тихо повторила она.

– Княжья воля. Не могу ослушаться. Выше нее – воля Божья; коли угодно ему что, так и не обойти. Коли даст, так и вернемся невредимы.

– Бог вам в помощь, – склонившись, покорно отвечала та.

– Ты, хозяюшка, не кручинься, – натянуто беззаботно отозвался гость, – а, что ль, свечки за здравие поставь. Промысел высший от смертных сокрыт, да и слава Богу. А кручиниться – грех. Пригляжу я за мужем твоим, что ль. Обязан я ему по гроб.

– Благослови тебя Бог, – перекрестившись, поспешила поклониться женщина.

– А то, – порывшись в своих манатках, купец достал хищный клинок, доставшийся ему от Милована, – тебе. Клинок карающий. В твоих руках дело свое сделал, тебе и хозяином быть.

– Благодарю, – приняв дар, отвечал мужчина.

Затем уже, покормив гостя, хозяин делами занялся. Ждана кликнул да с полчаса расспрашивал про успехи, восхищаясь представленным ему на суд образцом бумаги, да новостям по урожаю снятому, да и тому, как Матвейка, за голову взявшись, теперь начал учиться искусству производства бумажных листов. Да так, что и кликнуть велели пацаненка-то; зря, что ли, старался. Уже в гостевой, глядя на румяного, окрепшего паренька, Некомат не удержался да рассказал все, что помнил, про секреты изготовления стекла, которые тот статно записал на заготовленных листах бумаги.

К ночи ближе уже, парней похвалив, да отпустив, да Некомата уложив, на чуть-чуть совсем, хоть и зазорно считалось, в кут бабий проскользнул, на смирно сопящих в люльках младенцев полюбоваться.

Задув лучины, отправился на койку. Вот только не спалось пенсионеру совсем. Все чудились силуэты в углу красном; не то Алены, не то Некомата, а не то и Сергия, на коленях стоящих да молитвы к небесам воздающих. Да памятуя про вспышки свои, не решился встать да подойти к ним Николай Сергеевич. Ну так, от греха подальше.

Так и промаялся до утра до самого. А там уже, сам не зная для чего, наспех узелок картошкой свежего урожая наполнив, да, поколебавшись, пяток мешочков с картечью из загашников достал, хоть и велено было князем не замать их, вместе с Квашниным с холопами боевыми, верными княжьими людьми, да товарищами своими отправился в новое приключение.

Путь до Вязьмы занял неполных четыре дня. И все – благодаря тому, что на каждой яме путников ждали добротный прием и свежие лошади. По прикидке Булыцкого – по два с половиной часа попеременной рыси и шага, и путешественники гарантированно получали получасовой отдых, пока сварливые смотрители меняли уставших лошадок. Затем – новый бросок, и снова – отдых. С раннего-раннего утра, когда и небо только-только начинало светлеть, и до самой ночи – по четыре смены. Затем – беспокойная ночь, и все по новой…

Булыцкому тревожно было. И днем беспокойство не отпускало, а уж ночью, когда все участники похода заливались мощным богатырским храпом, – и подавно. Не отпускало какое-то предчувствие нехорошее. И слова Аленкины тут, и Некомат с думками своими, и не на шутку разошедшийся Фрол, торопящий путников, словно боясь куда-то там опоздать, и голос внутренний, словно бы нашептывающий: недоброе что-то ждет, Никола. Ох, недоброе! Борясь с наваждением, старался проводить он больше времени в компании. Так, чтобы треп ни о чем отвлекал от мыслей, что серее туч осенних. Вот тут и подметил он, что сурожанин ведь сам по себе везде. Словно бы чурается спутников своих. Даже на перевалочной яме, когда все, достав харч, садились за стол, тот держался как-то отстраненно, словно и не здесь он был. А ночью, когда, бессонницей мучимый, решил Николай Сергеевич в красном углу помолиться, так и увидал Некомата на коленях, обращенного к образам.