Роман Злотников - Пушки и колокола

– Некомат! – пенсионер негромко окликнул молящегося. – Некомат?! Непокойно? Мне тоже, – видя, что тот, углубившись в чтение молитв, и не слышит товарища, закончил Николай Сергеевич. – Бог тебе в помощь, – поворачиваясь, прошептал тот.

– Смерть не страшит; не уйти от нее, – глухо, словно в трансе каком-то, продолжал купец. – А то, что ждет она меня, так уже наперед ведаю.

– Не рано ли? – снова повернувшись к сурожанину лицом, проворчал учитель. – Или опять чего удумал?

– Смерть – не расплата. Смерть – знак свыше. Кому – что дела уготованные сробил. Кому – что с дороги верной сбившись, надежду на спасение потерял. Мне бы, что ль, знак кто бы дал, отчего мой час подходит.

– Не страшит же смерть? Сам только что и говаривал.

– Не боязно умереть. Боязно откоптить, прощения не испросив, что ль. Можно, как должно православному, Богу в благочинстве душу бессмертную вручить, а можно и как пес сгинуть.

– Да что заладил-то: откоптить, умереть, сгинуть?! Князь лют во гневе, да сердцем отходчивый.

– На то одно и уповаю, – негромко совсем отвечал Некомат.

– В голову не бери. Грех смертный – тоска с печалью. Сам не греши да других в грех не скатывай. Печаль ведь что грязь. Сам извозился, так, глядишь, и те, кто рядом, уже нечисты. Не должно так.

– Мож, и прав ты, Никола, да только слово дай, что, ежели не прописано мне судьбою прощения испросить у князей, хоть ты за меня попросишь да молебен, что ль, по душе непокойной сробишь.

– Да что ты заладил-то?!

– Обещай! – потребовал Некомат.

– Бог с тобой, – выдохнул Николай Сергеевич. – Обещаю.

– Благодарю тебя, Никола, – истово перекрестился купец.

– Но и ты обещай мне, – Булыцкий в упор поглядел на собеседника. – Уныние в сердце не пускать да в грех смертный [103] Уныние – один из семи смертных грехов в православии. не впадать. Чего толку прощения у других испрашивать, ежели перед Богом нечист?

– Коришь, что ль?

– Пусть и так, – усмехнулся в ответ преподаватель.

– «Не суди», сказано ведь. Не слыхивал, что ль?

– А пуще того: щепку в глазу другого выискивать, в своем бревна не замечая, – огрызнулся трудовик. – Я, хоть и в грех впадаю, да все одно – не в смертный.

– Твоя правда, – чуть подумав, отвечал наконец сурожанин. – Спать давай, что ль. Завтра и день будет.

Решив так, разошлись по лавкам да, о своем каждый думая, в хрупкое и беспокойное забытье погрузились.

А утром, еще светать даже и не начало, снова поднялись да по саням расселись. Распрощавшись с последней на пути ямой, дальше двинулись, благо до удела Ивана Васильевича [104] Князь Иван Васильевич – князь Вяземского удела, вплоть до перехода его в состав Литовского княжества. – день примерно ходу хорошего. К вечерне, уморив совсем лошаденок, уже подъехали к городскому тыну.

Гостей ждали. На последней остановке гонца вперед отправили известить о скором визите, так что, когда приблизились к поселению, их вышли встречать сам хозяин и князь Дмитрий Донской.

– Тятька! – завидев отца, приветствовал того Василий Дмитриевич.

– Ну-ка! Покажись! – сдержанно, по-княжески, приветствовал сына Великий князь Московский. – Ух, заматерел! – хлопнув отрока по плечам, тот зашелся в зычном хохоте, впрочем, тут же перешедшем в натужный кашель такой силы, что муж аж согнулся.

– Что с тобой, тятька? – бросился к отцу отрок.

– А ну, пустите, – переполошившись, тут же подбежал Николай Сергеевич, но князь жестом отогнал его прочь.

– Сам! Подите! – сплюнув мокроту, выдавил он, постепенно приходя в себя. – Чего на улице стоять?! Добро пожаловать! С благословения Ивана Васильевича, уж и столы накрыты, да и баня топится. Отужинаете, да тут и время попариться подойдет, – вновь закашлявшись, закончил он. – Князю Вяземскому благодарность, гости дорогие, воздайте, да – к столу, – жестом пригласил он вновь прибывших внутрь опоясавшего поселение тына.

Вязьма разительно отличалась от Москвы. По меркам Булыцкого – крохотная такая деревенька, напрочь лишенная суеты и ставших уже привычными диковин. Ни тебе печных труб, ни «кузовков», ни даже и намека на домны плавильные. Про валенки здесь никто, кроме гостей из Москвы, и не слыхивал, а потому щеголявшие в добротных обувках приезжие мужи вызывали неподдельный интерес со стороны горожан.

– Худо, князь, тебе? – улучив момент, поинтересовался Булыцкий. – Травы при мне, слава Богу. Отвару сделаю…

– Поди! – грубо прервал того Дмитрий Иванович, и только сейчас приметил преподаватель, что рядом с мужем, непрестанно жестикулируя, семенит Фрол пустоглазый. То и дело оборачиваясь да взгляды недобрые в сторону пенсионера бросая, он с утроенной энергией принимался что-то там рассказывать Великому князю Московскому, отчего тот, напрягшись да всем телом вперед подавшись, то и дело головой встряхивал, словно бы отказываясь верить. Чувствуя приближение беды, Булыцкий притерся поближе, при первом удобном моменте вклиниться готовясь. Впрочем, такая возможность представилась пожилому человеку еще не скоро. Уже когда гости, утомленные длительным путешествием да трапезой разморенные в баню отправились, Булыцкий решительно подошел к осевшему на лавке князю.