Диана Гэблдон - Путешественница

– Если его сочинения были столь же многословны, то не удивлюсь, что Сын Неба потерял терпение и приказал бросить его в реку, – пробормотал Фергюс.

– Но как бы то ни было, – продолжил мистер Уиллоби голосом Джейми, – мои стихи попали на глаза Ван Мей, второй жене императора, женщине весьма могущественной, родившей государю четверых сыновей. Естественно, что когда она попросила зачислить меня в штат ее придворных, эту просьбу незамедлительно удовлетворили.

– Ну и что здесь не так? – поинтересовался, подавшись вперед, Гордон. – По-моему, такой шанс выпадает раз в жизни.

Мистер Уиллоби явно понял вопрос, ибо, продолжая, кивнул в сторону Гордона:

– О, то была неоценимая честь: я должен был получить собственный дом в стенах дворцового комплекса, почетную стражу для сопровождения моего паланкина, тройной зонт, который следовало нести передо мной в знак моего сана, а возможно, даже павлинье перо на шапку. Имени же моему предстояло быть занесенным в Книгу заслуг золотыми письменами.

Маленький китаец умолк и почесал голову. Волосы на ее бритой части уже начали отрастать, делая гладкую макушку похожей на теннисный мячик.

– Однако существовало непреложное условие: все служители императорского двора становились евнухами.

У всех разом перехватило дыхание, а потом люди возбужденно загомонили. Из всех комментариев, какие мне удалось разобрать, выражения «Чертовы язычники!» и «Желтомордые ублюдки!» были самыми скромными.

– А что такое «евнух»? – с интересом спросила Марсали.

– Это тебя совершенно не должно волновать, chèrie, – ответил Фергюс, обнимая девушку за плечи. – Итак, ты бежал, mon ami? – спросил он китайца с явным сочувствием. – На твоем месте я поступил бы так же.

Его заявление было встречено многоголосым гомоном понимания, и мистера Уиллоби, похоже, приободрила эта дружная поддержка: он кивнул слушателям и возобновил рассказ.

– Отклонить дар императора означало для меня лишиться чести, но – о прискорбная слабость! – я пребывал во власти любви к женщине.

Эти слова были встречены сочувственными вздохами: многие моряки были по натуре романтиками, но мистер Уиллоби остановился, дернул Джейми за рукав и что-то ему сказал.

– О, я ошибся, – поправился Джейми. – Я сказал «женщина», но он имел в виду не конкретную женщину, а всех женщин вообще. Правильно? – спросил он у мистера Уиллоби.

Китаец удовлетворенно кивнул. Луна освещала воодушевленное лицо маленького мандарина.

– Да. Я много думал о женщинах, об их красоте и грации, цветущей, как лотос, плывущей, как молочай на ветру. О мириадах присущих только им звуков, иногда подобных щебету рисовки, иногда – нежным соловьиным трелям, но иногда и вороньему карканью, – добавил китаец с улыбкой, превратившей его глаза в щелочки и вызвавшей смех у слушателей, – но я любил их даже тогда. Все мои стихи были посвящены женщине. Иногда какой-то определенной госпоже, но чаще женщине как таковой. Абрикосовому вкусу ее грудей, теплому аромату ее сосков, когда она пробуждается поутру, нежности лобка, наполняющего вашу руку, как спелый сочный персик.

Фергюс, шокированный услышанным, закрыл руками уши Марсали, но остальные подобной стыдливости не выказали и внимали с интересом.

– Неудивительно, что этот малый считался у них хорошим поэтом, – одобрительно заметил Риберн. – Конечно, это все по-язычески, но мне нравится.

– Да уж, заслуживает красного помпона на шапке, это как пить дать, – согласился Мейтленд.

– Я уж подумываю, не стоит ли малость подучить китайский, – подал голос помощник шкипера, глядя на мистера Уиллоби с новым интересом. – А есть у него эти стихи?

Джейми помахал рукой, призывая слушателей к молчанию, – к тому моменту здесь собрались почти все свободные матросы.

– Я бежал в ночь фонарей, – продолжил китаец. – Это великий праздник, когда улицы заполняют огромные толпы, в которых ничего не стоит затеряться. С наступлением сумерек, когда, собственно, и начинаются торжества, я облачился в одежды странника.

– Это вроде паломничества, – пояснил от себя Джейми. – Они совершают путешествие к дальним гробницам предков, облачившись в белые одежды: у них это цвет траура.

– Я покинул свой дом и без затруднений пробрался сквозь толпу, неся в руках купленный мною анонимный, без указания моего имени и места жительства, фонарь. Караульные били в бамбуковые барабаны, многочисленные служители огромного дворцового комплекса – в гонги, а над дворцовыми крышами взлетали и вспыхивали великолепные фейерверки.