Диана Гэблдон - Путешественница

– Если так, – продолжил Фергюс, – это должен быть один из шестерых – тех шести человек, за которыми милорд послал меня, чтобы отплыть с нами. Эти шестеро присутствовали и когда валились бочки, и когда загорелся сарай, все они бывали в борделе.

Он помолчал.

– И все они были на дороге у Арброута, когда нам устроили засаду, а потом мы нашли повешенного таможенника.

– А они все знают о печатной мастерской?

– О нет, миледи! Милорд был весьма осторожен и не посвящал в это никого из контрабандистов. Конечно, всегда существует вероятность, что кто-то из них увидел его на улицах Эдинбурга, проследовал за ним до тупика Карфакс и таким образом узнал о Малькольме.

Он криво улыбнулся.

– Милорд не из самых неприметных людей, миледи.

– Что верно – то верно, – сказала я, под стать его тону. – Но теперь все они знают настоящее имя Джейми: капитан Рейнс называет его Фрэзер.

– Да, – сказал Фергюс с едва заметной мрачной улыбкой. – Вот почему мы должны выяснить, есть ли среди нас предатель, и если да, то кто он.

Я как-то по-новому взглянула на француза, и мне вдруг пришло в голову, что Фергюс теперь взрослый человек – и опасный. Я знала его как живого мальчика лет десяти, с беличьими зубами, и для меня в нем всегда останется что-то от того мальчика. Однако с тех пор, как он был парижским уличным мальчуганом, прошло немало лет.

Большую часть этого разговора Марсали смотрела на море, предпочитая не вступать в разговор. Но слушала она, судя по всему, внимательно, и от меня не укрылось, что по ее худеньким плечам пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от дурных предчувствий. Скорее всего, решив бежать с Фергюсом, она не задумывалась о том, что на корабле может оказаться потенциальный убийца.

Я посоветовала Фергюсу отвести Марсали вниз и, предупреждая возможное недовольство девушки, сообщила, что меня в каюте некоторое время не будет.

– А куда вы собрались, миледи? – спросил Фергюс с легким подозрением. – Милорд не захочет, чтобы вы…

– Я не к нему, – заверила я его. – Хочу наведаться на камбуз.

– Камбуз?

Его тонкие черные брови взметнулись.

– Посмотрю, что может предложить мне от морской болезни Алоизий О’Шонесси Мерфи, – сказала я. – Если мы не поставим Джейми на ноги, он не сумеет позаботиться о том, чтобы ему не перерезали горло.

Мерфи, ублаженный унцией сушеной апельсиновой корки и бутылочкой лучшего красного вина из запасов Джареда, не просто был готов посодействовать, но воспринял проблему сохранения еды в желудке Джейми как своего рода профессиональный вызов. Он снова и снова пересматривал содержимое своей полки с пряностями и буфетной, но все без толку.

От штормов нас Бог пока миловал, но зимние ветры гнали перед собой тяжелые волны, и временами «Артемида» вздымалась на десять футов, а потом ныряла вниз с этой высоты. Признаться, при виде того, как поднимается и опадает линия горизонта, меня и саму замутило, и я поспешила отвернуться.

Джейми пока не выказывал никаких признаков того, что оправдает предсказания Джареда и, привыкнув к качке, встанет на ноги: он оставался прикованным к койке, с лицом цвета едкой горчицы и неизменным тазиком рядом. Мистер Уиллоби и Фергюс, сменяя друг друга, охраняли его днем и ночью.

По счастью, никто из шести контрабандистов не предпринимал никаких действий, которые можно было бы счесть угрожающими. Все выражали сочувствие и озабоченность по поводу состояния Джейми, и – как следовало из тщательного наблюдения – все приходили проведать его, но ничего подозрительного при этом замечено не было.

Я целые дни проводила в исследовании судна, оказывая мелкую, но срочную медицинскую помощь, надобность в которой постоянно возникает в плавании: у кого-то ушиб, у кого-то порез, то десны кровоточат, то зуб заболит. Я размельчала и смешивала свои травы, составляя снадобья, в уголке камбуза, любезно предоставленном в мое распоряжение мистером Мерфи.

Когда я вставала, Марсали в каюте уже не было, когда возвращалась – она уже спала. А когда нам приходилось встречаться за столом, девушка молчала, не скрывая враждебности. В моем понимании эта враждебность отчасти объяснялась естественной обидой за свою мать, отчасти же тем, что ей приходилось делить каюту – и ночи! – со мной, а не с Фергюсом.

В этом смысле если она и оставалась нетронутой – а ее угрюмый вид наводил на мысль, что дело обстоит именно так, – то это имело место исключительно в силу уважения Фергюса к запрету Джейми. Как бы ни старался мой муж выступать охранителем добродетели своей падчерицы, не будь на то доброй воли француза, помешать чему-то в данный момент Джейми был решительно не способен.