Александр Мазин - Богатырь

– Что ж раньше ничего не сказал? – укорил он названного сына. – Ладно. Проехали. Готовься. Как дороги в порядок придут, отправимся.

– А там что?

– А я почем знаю? Я тебя отведу, а дальше ты сам разбирайся.

И засмеялся, увидав, как опечалился Илья. Ожидал небось: отец ему все заветные тайны сейчас на блюде поднесет. Ничего. Пятнадцать лет парню. Самое время узнать, что и отцы не все в этом мире ведают.

– Вот гаденыш!

Выяснилось, что Семирад даром времени не терял.

Лично прошелся по собственным подворьям, вывозя всё, что можно было погрузить на сани. Действовал быстро и решительно. Последнему способствовала нурманская дружина в четыре десятка клинков, причем не отребья какого-то, а бойцов справных и умелых.

В том, что боярину не удалось вымести всё подчистую, были виновны случай и собственная, Семирадова, безмерная наглость. Наехал на устилужского наместника.

Устилуг – место ответственное. Стоял на месте впадения реки Луга в Западный Буг. Следовательно, значительный товарный поток, идущий не только от Киева, но из Булгарии и от хузар в Западную Европу и обратно, шел именно через него.

Естественно, здесь имелось подворье Духарева. И – Семирада.

До наместника же дошли слухи о том, что меж великим князем Владимиром и его боярином не всё ладно, и наместник устилужский наложил вето на очередную «чистку».

Сказал: пусть князь решает.

А князем волынским был юный Изяслав [12] Вообще-то упоминают Всеволода, но даже по самым оптимистическим прикидкам тот был тогда слишком молод. Если вообще существовал. Владимирович, сын великого князя и Рогнеды. Сидел в граде Владимире, прежде именовавшемся Лодомером.

Духарев знал: отношения у Изяслава с отцом не складывались. Это понятно, если вспомнить, что маму его великий князь выгнал с позором. Слава Богу, что не убил.

Тем не менее Изяслав был старшим из ныне живущих сыновей Владимира, и тот относился к сыновней неприязни снисходительно. С христианским пониманием. И даже воеводой к нему поставил полочанина. Собственно, воевода всем и рулил, потому что хоть бы и был юный Изяслав – с характером, но – юный.

И этот сопляк будет что-то решать относительно целого киевского боярина? Да пошел он!

Свое отношение к грядущему решению князя волынского у Семирада. Мол, не какому-то там, недавно из материнской утробы вылезшему, решать, что ему, Семираду, следует делать с его, Семирада, добром.

И приступил в упаковке ценностей.

Воспрепятствовать боярину наместник не мог: силенок маловато. Но от Устилуга до места дислокации владимиро-волынского войска – рукой подать.

Извещенный наместником воевода медлить не стал. Получив известие, поднял на-конь полторы сотни дружинников и рванул в Устилуг.

Воеводой этим был Драй, давний и надежный друг Духарева, которого еще осенью великий князь перевел из Ростова обратно в волынское княжество.

Полутора сотен гриди на нурманское воинство Семирада едва хватило. Сеча была изрядная, но в итоге Семираду пришлось-таки драпать, оставив на грязной слякоти лужского берега весь обоз и большую часть нурманской охраны. Надо отдать должное последним – дрались они с отчаянной храбростью.

– Славно бились. Будь их больше, не управились бы, – отметил Драй, когда они, уже весной, встретились с Духаревым в палате воеводского детинца, располагавшегося в сельце близ Владимира Волынского. – Я двадцать шесть воев потерял убитыми и увечными. Взял немного из добычи для их родни, ты не против?

Вообще-то добыча – это святое. По варяжскому праву Драй мог бы и все забрать, отстегнув лишь князеву дольку. Но времена менялись и права – тоже. А главное: они с Духаревым были старинными друзьями, и если бы не протекция князь-воеводы, не было бы у Драя ни его нынешнего положения, ни доверия великого князя киевского.

– Я записи заберу, – сказал Духарев. – Долговые, учетные и прочие. А добро себе оставь или Владимиру отправь. Как посчитаешь нужным.

– Там много, – уточнил Драй. – Одного только серебра, утварью и монетами – двое саней.

– Только записи! – отрезал Сергей Иванович. – И еще вот что мне скажи: кого из нурманов живьем взяли?

Воевода волынский покачал головой.

– Славно бились, – повторил он. – Живые – только те, что ушли. В погоню, прости, не послал. Крепко они нас потрепали. А потом как раз оттепель началась. Развезло всё.