Александр Мазин - Язычник

Взмах сабли… И клинок увяз в дереве щита. Скандинав дернул – и рукоять вывернулась из пальцев руки. Два других нурмана насели, зажимая Славку щитами. Славка рванулся из последних сил, выдернул из кармашка засапожный нож… Мозолистая лапа перехватила запястье, обушок топора достал по затылку, и Славка потерял сознание.

Очнулся Славка уже без доспехов, со скрученными за спиной руками и гудящей головой.

Один взгляд – и сразу стало ясно. Бой окончен. Полоцкий кремль пал.

В зале хозяйничали вои Владимира. Обдирали мертвых, добивали раненых.

Сам победитель с важным видом восседал на высоком месте полоцкого князя и о чем-то беседовал со своим пестуном и воеводой. Доспехи Владимира были забрызганы кровью, хотя вряд ли это была его кровь. А вот кисть Добрыни Малковича перевязана платком, но, похоже, рана не из тяжелых.

Вокруг Владимира и Добрыни стояли дружинные гридни. Немного. Десятка полтора, зато – матерые. Мрачно посматривали на мародерствующих скандинавов. Завидовали.

Владимир закончил беседу с воеводой, выпрямился в высоком княжеском кресле, выкрикнул зычно:

– Роговолта ко мне!

На краткий миг в Славке пробудилась надежда. Владимир пощадил полоцкого князя. Может, хочет договориться?

Надежда проснулась… И умерла, когда он увидел Роговолта.

Полоцкого князя, ободранного дочиста, в одной нательной рубахе, изорванной и бурой от крови, волоком подтащили к помосту и бросили на пол.

Владимир некоторое время наслаждался видом поверженного противника, потом скомандовал коротко:

– На ноги его!

Гридни грубо ухватили старого варяга, подняли, удерживая: сам стоять полоцкий князь не мог.

– Что, старый, худо тебе? – обманчиво мягким голосом проговорил Владимир. – А кабы не глупость твоя гордая да упрямство, могли бы и породниться. Жалеешь небось?

Вместо ответа Роговолт плюнул ему под ноги.

Один из гридней ударил князя по лицу. Голова Роговолта дернулась и повисла.

– На меня смотреть! – прошипел Владимир.

Роговолта ухватили за седой чуб, заставили поднять голову.

– Хотел я твою дочь Рогнедку честной женой взять, старый, – с холодной усмешкой процедил Владимир. – Да теперь – передумал. Не будет дочка твоя женой, а будет моей постельной девкой. Холопкой. И внуки твои, старик, не княжичами будут, а рабичичами. Ты доволен, старик?

– Велик был твой отец Святослав, – прохрипел Роговолт. – Жаль, не в него ты удался. Ублюдок и есть ублюдок. А теперь убей меня. Довольно скоморошествовать.

Гримаса бешенства исказила красивое лицо Владимира. Но он сдержался:

– Скоморошествовать, говоришь? Что ж, старик, я тебя сейчас повеселю. Сигурд!

– Я, мой конунг! – Нурманский ярл выдвинулся вперед.

– Возьми этого старого пса…

Тут Добрыня наклонился к Владимиру, прошептал что-то на ухо.

– А ведь верно! – оживился незаконный сын Святослава. – Погоди, Сигурд, не трогай его. Сначала потешим гордого князя Роговолта. Дадим ему в последний раз на родичей своих поглядеть. Эй, Лунд, Квельдульв, волоките сюда сынков старика. И… – Владимир сделал паузу, с удовольствием глядя на напрягшееся лицо полоцкого князя. – Дочку его любимую, Рогнедушку. Что, старый, волком смотришь? Все еще не пожалел, что сватов моих выгнал?

Когда гридь привела Рогнеду, Славка в бессильной ярости заскрипел зубами. Стороживший его нурман покосился на пленника, но делать ничего не стал: связан Славка был умело и надежно.

Вои Владимира подтащили княжну к своему князю, бросили перед ним на колени.

Владимир ухватил Рогнеду за растрепанные волосы, запрокинул ей голову. Лицо княжны было вымазано сажей, как у запечной девки, но одежка дорогая, бархат с аксамитом, – выдавала.

Владимир пальцем поддел застежку Рогнедина плаща, сорвал его и бросил на забрызганный кровью княжий помост.

– Что ж ты личико свое красное так замарала? – спросил он насмешливо. – Готовишься к участи печной девки? Видишь, старый? – крикнул он Роговолту. – Дочка твоя сама себя в холопки посвятила. Скажи, чем умыть тебя, красна девица? Водицей колодезной или кровушкой братьев твоих?

Рогнеда не отвечала. Владимир разжал пальцы, и голова девушки бессильно упала. Владимир смотрел на нее сверху, и лицо его выражало сомнение: как поступить? Должно быть, не ожидал он такой покорности от дерзкой на язык полоцкой княжны.

Может, надеется, что за ее покорность сын Святослава пощадит ее родичей?

Ну коли так, то надеется она напрасно!