Олег Измеров - Дети Империи

Все эти грустные мысли просто сами собой лезли в голову Виктора, когда он смотрел кино без рекламы, без надуманных приемов, возбуждающих зрительский интерес на почти физиологическом уровне, и даже без попкорна.

Но вот фильм кончился, в зале неторопливо засияла бронзовая люстра под потолком, и так же неторопливо и тихо, не спеша расходился народ, растекаясь на улице под лучами уличных фонарей. Под ногами скрипел сухой снег, и людское дыхание парило на морозном, пахнущем угольным дымком воздухе.

От «Ударника» Виктор тоже пошел не торопясь, отчасти пережевывая картину, отчасти просто желая расслабиться и наслаждаясь снежинками, кружащимися в лучах фонарей, и заиндевелыми ветвями деревьев старого парка, которые при нем начнут вырубать ввиду почтенности возраста; новые вырасти еще не успеют, да и трудно им было расти под фундаментами беспрерывно кочующих с места на место пивных шатров и иных заведений.

Практически дойдя до дверей общежития, он услышал грохот. За полтора квартала впереди, по Мало-Мининской, где над крышами одноэтажных домов светили редкие уличные фонари на деревянных столбах, один за другим неторопливо проходили гусеничные артиллерийские тягачи, крытые брезентом. Они появлялись, как в кадре, в перспективе улицы, тянущейся отсюда до обрыва поймы Десны, отсвечивая фарами без светомаскировки, и вновь исчезали за другой границей кадра. Стоял непрерывный гул, и Виктор не мог понять, сколько же их там движется; но вот внезапно показался бронетранспортер, замыкавший колонну, и гул стал постепенно удаляться в сторону Орловской.

Что это было и почему гусеничную технику гоняли по асфальту, судя по всему, откуда-то из Советского района, вместо того чтобы пригнать на станцию и перебросить на платформах, – оставалось только гадать. Виктор еще немного постоял, вслушиваясь в ночь и пытаясь уловить в ней что-то вроде выстрелов или разрывов. Шум колонны гусеничной техники затих где-то у Стальзавода, со станции доносились крики паровозов. Затем где-то в вышине послышался гул самолета, но самого его Виктор, как ни старался, не заметил – то ли небо было затянуто дымкой, то ли самолет летел без огней.

Стоять стало холодно. Где-то совсем рядом в общежитии была открыта форточка; ветер доносил неразборчивые слова теледиктора, и затем зазвучал свинг. Джаз добавляет эндорфинов. Музыку, маэстро…

В комнате, как обычно, было очень тепло. Виктор постелил на диване, включил приемник и стал крутить ручки настройки, пытаясь среди музыкальных программ наткнуться на новости. Наконец ему удалось сделать это; но диктор перечислил достижения проходчиков метрополитена и металлургов, досрочно выполнивших плановые задания месяца, отметил рекорд некоего сварщика-кораблестроителя Синицына по километражу шва без единого дефекта, перечислил несколько крупных театральных премьер, дал анонс крупной художественной выставки, и после прогноза погоды станция погнала романтический блюз. Виктор выключил приемник и лег спать, так и не почувствовав пульса международного положения.

Сирены взвыли одновременно по всей Бежице, и сквозь их густое кошачье разноголосье проламывался басистый гудок Профинтерна; на этом фоне тщетно пытались до кого-то докричаться короткими частыми возгласами паровозы на станции Орджоникидзеград и заводских дворах. Казалось, вопит о помощи весь город.

Никогда еще Виктор так быстро не одевался. Деньги, документы, мыло, бритву… и все, что есть из пайка, в портфель, в портфель. Туда же все, что есть в аптечном шкафчике… да, соль, соль, как ее мало, а она будет на вес золота… спичек, черт, спичек вообще не покупал! Спичек! Растяпа! Электроприборы и свет – выключены… Прощай, общага.

Как много людей в коридоре. Все спешат с баулами, чемоданами, какими-то сумками… какой-то вокзал, на котором объявили срочную посадку. Из открытой двери радио: «…С собой иметь трехдневный запас питания, теплую одежду…» Лестница дрожит от топота ног. Вахтерша: «Ключи от двенадцатой… от сорок девятой… двадцать четыре…»

Только на улице до Виктора наконец дошло, что оно началось. Правда, паники не было, магазинов не громили, но в высыпавшей на улицу толпе кто-то кого-то терял, кто-то кому-то пытался что-то сказать, несмотря на какофонию сирен, и многоголосие криков било по сознанию.

– Маша! Маша-а! Ты где? Ма-аша-а-а!!!

– Мама, я боюсь, что это?

– Не надо, не надо, сейчас все уедем…