Олег Измеров - Дети Империи

…В работе время летит незаметно.

К пяти Виктор забыл обо всем, кроме машин будущего. Конечно, жалко, что под рукой ноута нет, а есть только логарифмическая линейка, но хорошая, двусторонняя, двадцатишкальная, и как много, оказывается, с нею можно сделать! А незнакомый ему конструктор Аноприев из Харькова так блестяще владел карандашом, что «отрендерил» в разных ракурсах носовую часть скоростного электропоезда не хуже «Автокада». Виктор не удержался и чуть подправил ее, чтобы было похоже на французский TGV, что установил рекорд скорости в четыреста километров в час.

Солнце заходило, превращая столицу в огромный торт с бледно-коричневатым кремом и карамельными фигурками зданий. Циклопическое здание выпустило их из пасти своих дверей. Щеки охватил пощипывающий кожу ветер: к ночи немного подмораживало. Осмолов просто по-мальчишески сиял: его обуял масштаб совершенных за день дел.

– Ну что вам в столице показать? – спросил он Виктора.

– Если вас не затруднит – две вещи: Дворец Советов и Мавзолей Сталина. Честно, никогда не видел за всю свою жизнь.

– Не проблема, как говорят в НАУ. Это рядом. Неужели никогда не доводилось видеть?

– Ну… так получилось. Многое в Москве видел, а вот усыпальницу такой великой исторической личности…

– Так это не усыпальница. Сталин жив.

То, что Виктор услышал от Осмолова, одновременно потрясало и ставило все на свои места.

– Собственно, это явление было обнаружено Левенгуком. Тем самым, который микроскопы изобретал, – пояснял Осмолов, когда они ехали на движущемся тротуаре в тоннеле к станции метро. – Так вот он обнаружил, что некоторых микроскопических червей после высушивания можно оживить. В начале нашего века наш отечественный ученый Порфирий Бахметьев теоретически доказал, что можно найти условия, при которых тело человека можно охладить и потом вернуть к жизни через много лет. Однако простым замораживанием этого сделать нельзя, потому что вода в клетках превращается в лед и разрушает их. Поэтому при обморожениях поражаются ткани организма.

Они свернули в переход, ведущий к станции, которая называлась «Охотный Ряд»; в реальности Виктора эту станцию должны были в прошлом году переименовать в «Имени Кагановича», в этой – обратно в «Охотный Ряд», затем ей было суждено долго называться «Проспектом Маркса», после чего в начале девяностых вновь стать «Охотным Рядом». Для перемещающихся во времени такая чехарда была очень неудобна.

– В двадцатых Лидфорс и Максимов обнаружили, что есть вещества, которые играют роль криопротекторов, то есть препятствуют образованию кристаллов льда и повреждениям тканей. Например, для опытов с небольшими фрагментами живых тканей оказался пригодным обыкновенный глицерин, но с полностью живыми организмами млекопитающих долго ничего не выходило. В СССР была создана лаборатория, которая занималась технологией криопротекции, и курировал ее лично Берия. Говорят, что идея заняться поддержкой таких исследований возникла у него в двадцать девятом после комедии Маяковского «Клоп», где Присыпкин замораживается и его оживляют в социалистическом будущем.

– Неужели Берии удалось получить эффективный криопротектор?

– Представьте, да. Только стоимость получения оказалась так велика, а процесс синтеза настолько долгим, что пока для одного человека производство этого вещества должно работать десять лет. А к началу пятидесятых открытия в области молекулярной биологии подтвердили возможность восстановимой консервации обреченных на смерть пациентов, да и технологии позволили создавать криоустановки требуемой мощности…

«Так вот почему Берия, – подумал Виктор. – Вот почему продолжателем был избран человек, который не умел играть на публику, как Хрущев, не расколотил графина в телемосту и не имел видимой харизматичности». В бытность Виктора Берия занимался ракетами и ядерным оружием, то есть тем, чем спасают страну. Но тех, кто спасает страну, могут и не заметить. А вот если сделаешь кому-то что-то лично… Здесь Берия, помимо всего прочего, получил в руки технологию, которая была нужна лично. Никто из элиты не мог дать Сталину того, что мог дать он, – продления жизни. Или хотя бы убедить, что он способен это дать. Бомбу он дал? Дал. Почему бы не это тоже?

Платформа довоенного «Охотного Ряда» почти не изменилась, разве что вместо круглых шаров ламп, свисающих с потолка, здесь все еще стояли металлические торшеры, как на «Новокузнецкой». Господство относительного аскетизма и белого мрамора. Столь же строгим было и оформление станции, на которой они вышли через одну: она так и называлась «Дворец Советов», хотя Виктору всегда помнилась как «Кропоткинская».